Монастырь Благовещения Пресвятой Богородицы В Ормилии:

[греч. Εὐαϒϒελισμοῦ τῆς Θεοτόκου ̓Ορμυλιᾶς] МОНАСТЫРЬ, жен., действующий, ставропигиальное патриаршее подворье мон-ря Симонопетра на Афоне. Расположен недалеко от г. Полийирос, на п-ове Халкидики. Принадлежит Кассандрийской митрополии Элладской Церкви. Жен. монашеская община сформировалась к 1971 г. в небольшом мон-ре святых Феодоров в Метеорах. После перевода ее духовника архим. Емилиана, игум. мон-ря Б. Метеоры, в мон-рь Симонопетра на Афоне встал вопрос о перемещении жен. общины (ок. 40 чел.) ближе к Афону. Решением властей в 1974 г. подворье Ватопедского мон-ря в Ормилии было передано Симонопетрскому мон-рю, архим. Емилианом составлен устав. На подворье провели реставрацию старых обветшавших зданий (1977), построили новые корпуса для келий, соборный храм (1979), трапезную на 250 чел. (1983), устроили мастерские, дома для игумена и паломников (1986) и др. Собор, построенный в 1842 г., представляет собой крестово-купольный храм афонского типа с 2 приделами и баптистерием. Престолы освящены в честь Благовещения Пресв. Богородицы (25 марта), во имя равноап. Марии Магдалины (22 июля) и ап. Иоанна Богослова (26 сент.).

В наст. время это один из наиболее крупных духовных центров Греции. Насельницы мон-ря занимаются иконописанием, золотым шитьем, издательской деятельностью. Они также окормляют духовный центр для больных онкологическими заболеваниями, СПИДом, страдающих психическими расстройствами, основанный в 1982 г. на пожертвования семьи Хадзипатера. В обители 108 монахинь, игумения - Никодима.
 
 
 
Sister Nina
GREECE. JUST MPRESSIONS (начало)

 
Впечатления Первые. 

      Всё совершенно не так, как в наших монастырях. То есть богослужение по структуре практически то же, и даже едва ли длиннее. Но - оно естественно и динамично, как жизнь: без лишнего энтузиазма, но и без натуги, вызывающей невольную жалость к рязанской молочнице, поставленной бесконечно читать непонятные тексты.

      Общалась пока с двумя сестрами. (Интересно, кроме них тут кто-нибудь захочет говорить по-английски? Правда, говорящие только по-гречески тоже умудряются весело проявить приветливость.) После первого же повечерия прообщались пару часов. Английский обеих великолепен! Educated language, красивый и непринужденный. Обе гречанки, но жили подолгу в Англии или Шотландии. Никакой чопорности, никаких «глаз долу», веселый смех и задорное «браво!», когда чему-то удивляются.

      - Oh, what do you say! Nobody translated to you what there was in our letter?(О-о, Вам не перевели, что написано в нашем письме?) Bravo!

      - And how then did you know when to come? A-a, you've understood some words! Bravo! 

      Причем они так при этом смеются вместе с тобой, что вовсе не чувствуешь себя идиотом.

      Гостеприимство их таково, что не остается сомнений, что тебе искренне рады. Sister Emmanuelia, с красивым произношением и заметной лингвистической хваткой, обрадовалась учебникам русского.

      Общение с Герондисой опосредованное: через них. При благословении она приветливо спросила: "апо ту эпископу ?", после чего мне была показана моя статисма, рядом с другой гостьей, игуменьей из Голландии, милой матушкой Марией. Она охотно общается по окончании службы, задавая вопросы по-гречески и понимая ответы по-русски. (На следующий день выяснилось, что она свободно владеет английским, но, видимо, не ожидала этого от меня.)

      На службе что-либо постороннее немыслимо. Все стоят или сидят просто и внимательно. Большая часть сестер поет. Почти нет поклонов. Только prostrations канонарха после завершения служения. (Поклоны предполагаются личным произволением каждого на келейном правиле. То же – чтение помянника: на Иисусовой молитве, сидя или стоя, при домашнем «предстоянии»). Много келейного времени оставлено на твою совесть.

      Поет два хора чередуясь, получается очень живо и неутомительно. Понимаю только ход службы и знакомые тексты. Но при плохом исполнении у нас, пожалуй, поймешь не больше, а помолишься хуже.

...За окном у меня рассвело, ОГЛУШИТЕЛЬНО поют птицы! Апельсины висят в зеленой листве. Через пару часов Вечерня с Преждеосвященной.   Можно выйти на уединенный балкончик и наслаждаться этой красотой сколько хочешь. Можно и по монастырю прогуливаться, где куда ни глянешь - балдеешь от красоты. В Греции, правда, почти повсюду так, даже в городе: чисто и дивно красиво.

      Люди встречаются удивительные. В Ормилии я вышла из экспресса (два часа от Салоников, от К.Т.Е.Р."Халкидики", 7 евро, дорога - одно удовольствие, даже попса в автобусе ненавязчивая и какая-то умиротворенная, деликатная такая попса, sorry for the oxymoron) и кондуктор, больше похожий на официанта в приличном ресторане, вытаскивая мой чемодан, объяснил, что "you should hire some guy to bring you to the monastery, about 5 km". Это деревня (так мне объяснили позже сестры, показывая с горы на обширное скопление изящных двухэтажных каменных домов), такси не видать, чемодан тяжелый, пойду, думаю, чаю попью в кафе, всё равно уже на час опоздала.

      Кафе закрыто, зато мимо идет бабушка с внуком и я слышу полузнакомую речь. Оказалось - болгарка. Спросила ее, нет ли тут гостиницы. А-а, есть конечно! И - привела меня в закусочную: пиво, сосиски. А гостиница, говорю, где? А вот, говорит (от слав. "гостить" = кормить). «А-а, хотель? Хотель тут не-е, а зато тут у меня все знакомые. Меня Георгия зовут, Георгию знают.» И мужикам в пивной по-гречески что-то вроде: отвезите сестру в монастырь, как родную, как для меня, и т.п.

      Вышел средних лет мужчина, сперва мне показалось, просто дядька из пивнушки. Дальше - по немецки свободно, в Пежо-206 прямо через реку едет (выше порогов, где по щиколотку), нон стресс, говорит, ол калос (всё хорошо), говорит, ейн момент, ich (не помню как дальше по-немецки, но понятно) всех тут знаю, нам откроют. Нон стресс (=не волнутесь)!

      И правда, позвонил куда-то, вышли рабочие, которые что-то в монастыре делают. Позвали сестру Просдоки (=Чаяние). О, Вы по приглашению, браво!

      Владелец Пежо-вездехода руку жал, телефон оставил, ich, говорит, Янис, ich sing (пою?) в Салониках, меня все знают. Если с полицией что - позвони, скажи: Янис, я Нина, я Ортодокс, помощь нужна! Приеду - меня все знают. (Уж не знаю, как я всё это на его немецко-греческом поняла, но точно так.)

      Удивительная простота. Будто в родную деревню вернулась…  

      В аэропорту, пока я стояла как буриданов осел между остановками такси и автобуса, каким-то образом оказались рядом отцы из Чувашии, благочинный и его помощник, с ними трое мужчин. Поехали, говорят, с нами, переводчиком будешь, сейчас автобус подойдет.

      Я еду, думаю, небось в какую-нибудь дорогую гостиницу меня завезут, надо было бы туда, куда духовник советовал. Подходим – а это Кастория и есть, возле Агиу Димитриу. Очень милое место. Все необходимое - чай-кофе, Интернет, совет по-английски - круглосуточно и бесплатно.

После сразившей чувашских отцов Преждеосвященной (которая началась в соборе Паламы с 19-00, довольно-таки полным чином, но миряне подтягивались и усаживались попозже и полчаса посидев шли к Чаше), гуляли по городу, подыскивая, где бы поесть. В летнем кафе (на улице, у разноцветного фонтана, 28 февраля, в рясах без пальто) ужинали вшестером, вина вдоволь, осьминоги, фасоль, картошка, зеленые салаты, полно всего – официант, мальчик из Новосибирска, весело общаясь, бегал туда-сюда, доливал в кувшины «грецину», приносил горячих кальмаров – и на всех 60 евро! В Москве такое немыслимо. 

      Вывод из первых впечатлений: либо Греция рай, либо в России живут ненормально.

Впечатления Вторые.

Мой проводник и переводчик здесь – Sister Emmanuelia. Это удивительный человек. Отец Эмилиан, устроитель «умных» монастырей, обыкновенно призывающий заканчивать вузы и лишь потом приходить в монастырь, для нее сделал исключение. Полюбившая с детства обитель племянница Герондисы и дочь священника (f.Athanasios Ghikas. Influence of Nikodim Agiorite… : Аt the conference Moscow – Athos.) – в монастыре с тринадцати лет. При этом – английский свободно, французский тоже, Платон, Ориген – свои люди. Бумажку о среднем образовании получила в Сорбонне, сертификат по английскому – в Кембридже (уже нося рясу)… Общаться с нею интересно и непринужденно. (Ср. наших девочек, «спасающихся» от всякой упаси-Боже-культуры в рязанских лесах...) 

Пока сидели с беседке, рассматривая привезенные мною учебники, подошла Герондиса. Внимательная, умная женщина. Эмануэлия бегло переводила наш диалог.  Первое, что мне было сказано: «Не бойтесь. У нас совершенно не так, как в вашей церкви. Вы здесь дома, чувствуйте себя свободно. Не как у вас…» Да-а, действительно. Что ж это мы такие нагловато-запуганные, those who have been permanently scared… Возможно, благодаря отсутствию вот этой «запуганности» всё в монастыре выглядит по-другому. То, как стоят на богослужении, как подходят под благословение, как смотрят на себе подобных: просто! Не «фонит» мысль «как бы матушке угодить»… 

Порядок, чинность во всем строгая, но это не лишает ни непринужденности, ни милой учтивости. Никто в третьем лице о присутствующем не скажет. (У нас ведь даже забывать начали, что это пренебрежение, и вымирают те, кого еще это коробило. А уж улыбнуться лишний раз и вовсе чуть ли не нарушение обетов.) Здесь, кажется, бескультурие невозможно. Как невозможно – (кажется, еще расспрошу) – бездумное, механическое прочитывание-пропевание богослужебных текстов. А кто сказал, что язык наших книг больше отличается от русского, нежели их литургический – от современного греческого? 

Гуляли по горам-да-оливковым-садам с Эммануэлией. Праздник! Водопадики, гроты, Олимп на горизонте. Цвета – для живописца: черепичного цвета почва под серебристо-салатовыми молодыми кронами олив на склоне горы напротив, веселые, издалека игрушечно-разноцветные здания, яркие куски неба и скал, анемоны, маки. Кузнечики летают как птицы. А вот лягушки ходят шагом, как ленивые мыши…

Эммануэлия мудрая. Папа, опытный священник, с детства ей говорил, что you should respect other people’s views (взгляды других людей достойны уважения), и что there are people who call themselves atheists and may prove in fact nearer to God than some believers (бывает, человек называет себя атеистом, а по сути окажется ближе Богу, чем некоторые из нас)… Боже! Это молодая монахиня (ей двадцать четыре), выросшая в монастыре, говорит! А я тут на старости лет читаю подобные мысли у Симоны Вейль (которую она, кстати, знает!) и думаю, экая я смелая, что они мне нравятся… (Имею в виду: «из двух человек, не имевших опыта Живого Бога, ближе к Нему может оказаться тот, кто Его отрицает»)

Замечательная Sister Prosdoki, постарше. Веселая, искренне сожалеющая, что ее не благословили оставлять своих дел, чтобы позаниматься русским (=пообщаться)… Всегда открытая, с живейшим интересом слушающая о России… «О, кипьятильник, надо же, русские изобретательны, браво!» Она, как и большинство сестер, великосхимница.

Сидишь среди сонма схимниц, и чувствуешь себя валенком, глядя, как они быстро и ловко управляются с ножичками-вилочками, предлагают тебе подлить еще вина (в воскресенье положено), хотя себе наливают с наперсток, подсказывают, как что называется. И главное, просто я не делаю пока на этом акцент – они-то схимницы настоящие! Их жизнь весьма строга, серьезна и не напоказ. Об этом подробнее – позже. 

Сегодня была (из любопытства) на общем собрании, где служащий тут отец Серапион, ученик отца Эмилиана, зачитывал и разъяснял довольно интересный отрывок из писем их общего наставника. (Эммануэлия сидела рядом и шепотом бегло переводила на английский). Схимницы сидели с бокалами апельсинового сока и задавали вопросы.  Отец живо и весело комментировал прочитанное, даже мне не показалось недостаточно содержательно.

Всенощная под Воскресенье с 19-00 где-то часов до 23-00 (по византийскому времени, на которое тут у всех переведены часы, это ночь: с полуночи до 4), меня потрясла. Прочие службы (на буднях с 4 (для них это 9) утреня, с 9 часы с литургией, с 17 повечерие, и еще дополнительные короткие пения по пути из трапезы) тоже идут слаженно и четко. Но это! Текст с канонархом поется так, что вдруг мне были практически понятны стихиры! Все очень динамично. Два мощных хора попеременно. В каждом человек по двадцать – и при таком множестве четко произносится каждое слово! Паникадило раскачивается (два концентрических круга с горящими на них свечами вращаются в противоположных направлениях) – эффект превосходит все ожидания, действительно – ПРАЗДНИК. 

Причащаемся без исповеди. Меня это не смущает. Наоборот, весьма органично. Если что хочешь сказать, надо отдельно от службы об этом попросить, тебя послушают. А если нет – идешь к Чаше вместе со всеми. Это естественный подход при их строгости жизни.

Завтра включаюсь в рабочий ритм. Т.е. кроме служб и прогулок будет еще, во-первых, преподавание. Во-вторых, обучение. В-третьих, участие в общих работах. О последнем меня вежливо спросили, хочу ли я поучаствовать или мне трудно. Я сказала, попробую. Если сил хватит – это действительно единственно верный способ понять что-то изнутри. Ведь мое дело здесь: понять. Ну, хотя бы для начала: понять, что же надо понять… То, что пока я писала, еще не относится к делу, это просто психологическая реакция человека, не выезжавшего никогда из Союза…

Пока что обратно – не хочется. То есть не в смысле, что я могу тут остаться, это не обсуждается. Но никакой «тоски по Родине», даже попросту чувства благодарности к этой самой родине нет. Скорее наоборот…  

Впечатления Третьи или Технические зарисовки.

Живущие в монастыре девушки до облачения в robes (наш подрясник) носят обыкновенную мирскую (не черную-длинную) одежду и ходят без головных уборов, даже участвуя в пении на службе.

Малые и великие схимницы (неразличимы по каждодневной одежде) постоянно в легких, удобных рясах, а на службу еще надевается намётка (без твердого клобука) поверх того, что носится всегда и похоже на наш укороченный апостольник, но называется мандией. (Собственно «мандия» это попросту платок, шаль. В постриге эта часть облачения называется палий и является эквивалентом нашей мантии.) Надеваются и вышитые красным параманы (спереди, под распашной рясой) и у великосхимниц полиставры. (Почти все на Всенощной оказались в них.) А вот мантия в нашем понимании (плиссированная) надевается только при особом служении в храме (каждении специальным серебряным павлином с бубенчиками, возжигании и раскачивании паникадила, алтарничании, чтении апостола, и проч.)

Меня в первый же день работы обмерили и через час уже принесли подрясник из легкой простой ткани. (Есть целый шкаф с полуфабрикатами одежды, остается только отмерить длину). Для работы на солнце надевают поверх апостольников легкие широкополые соломенные шляпы. Мой невиданный белый апостольник вызвал веселое одобрение: Ah, you’re very pretty! It reminds us of Saint Martyr Elisabeth the Russian! She was Tsarina’s sister, do you know her? (О, как Вам идет! Вы похожи на преподобномученицу Елисавету Русскую! Она была сестрой царицы, Вы знаете?)

Несколько девушек из Сирии выучили греческий и четвертый год приезжают пожить в монастыре, чтобы открыть такого типа обитель у себя. Моют посуду.

Несколько пожилых сестер обязаны своим трогательным небогатым, но беглым английским Австралии. «Oh, that’s a beautiful country! I went there with empty hands and returned with bags, I worked there, I loved it! A kind, beautiful country! Это было в войну. А теперь мне 84 и что-то трудно стало бегать по лестнице», - сказала матушка Ф. и, в знак того, что она не перепутала глаголы, именно «run upstairs», задорно пробежала впереди меня несколько ступенек. Села на скамеечку отдохнуть, широко улыбаясь.

Мастерские. Всё изящно, чистенько, всё с приветом, без напряга. Никто никуда не входит без стука, даже в собственный кабинет, если ты в нем находишься. Двери не запираются. Ключи в них торчат, но не принято. (Как же тебе в твое отсутствие принесут гостинцев?) Запираются наружные ворота. Нет и искусственности в читании молитвы под дверью. Просто – эвлогите, стук – и аминь в ответ. Нет также обычая то и дело креститься, кланяться, прикладываться к каждой иконе, перебирать четки, опускать взор, избегать смеха, стоять на коленях и т. п. – нет никакой натужной «религиозности», которая заполоняет наши обители приторной духотой игры в благочестие. Играть не приходится: монашеская жизнь тут просто ЕСТЬ.
Резьба, чудные мозаики повсюду (полы, стены, потолки), даже во дворах, под ногами, прекраснейшие картины из морской разноцветной гальки (pebble mosaic на уровне серьезной живописи!), иконы, дизайн – вся художественная часть выполнена сестрами и всё без преувеличения первоклассное. Шьют владыке саккос. Чувствуется, что с любовью: по оригинальному рисунку, специально для него. Великолепные здания отстроены заново в конце 1980х, проекты (архитектура, рисунок стен) – специалисты из сестер. А вот строители наемные (у нас обыкновенно наоборот).

Фани (имя сокращенное от Епифания, но крестили прямо с этим сокращением) из Лариссы, знает испанский, общается по-английски. Очень любит Saint Ambrosios of Optina.

Садовник Нукзар. О, Вы знаете Грузия? Москва, Тбилиси, один страна, зачем нас поссорили? Начальники ссорятся, а мать как виновата, что я здесь? У меня день рождения сегодня и вот подарок – человек из России: почти из дома!

Сестра Амфилохия. Моего возраста, из простой семьи, культурнейшая женщина. «Мама, София, кода умирала, слышала пение тери-рем-тери-рем, молилась и радовалась. Очень была простая». Английского не знает. Смело строит фразы по-русски, листая на ходу словарь. Богословское образование получала в Сербии (послали от монастыря!) и с тех пор мечтала выучить русский. Заведует издательством обители. Ежедневно после повечерия два часа занятий с нею и Эманнуэлией русским. Эмануэллии любую тонкость можно легко объяснить на английском, да и склад ума у нее вполне аналитический. У Амфилохии же всё – на интуиции (но не менее успешно и бодро), а глубокомысленность сочетается с нерасположенностью к абстрактным понятиям. Даю им типичные фразы, прошу определить падеж:

«Мне не снятся сны».
И слава Богу! Кто, что – сны: именительный падеж, слава Богу, что не снятся!

«Он знает жизнь».
Кого, что – жизнь: винительный падеж. Знает жизнь – кто это? Это Геронда Емилиан! Он знает жизнь.

«У России много общего с Грецией».
- Правильно! Очень интересный у Вас урок. Мы Вам ставим десьять. У нас в греческом университете десьять – это excellent!

GREECE. JUST MPRESSIONS 2

Эпизод:
Sister Emmanuelia: Have you got enough time to rest after the Mattins? (Вы успели отдохнуть после Утрени?)

- To tell you the truth, I overslept the Mattins today. I was told it is considered a great crime here in Greece, isn’t it? (Честно говоря, я проспала Утреню. Говорят, это считается здесь большим преступлением?)

- (Весело смеясь) Really? Who told you so?  (Это кто Вам сказал?) (Позже:) Gerontissa says that you may come only to the 9-o’clock service if you feel tired. For you have another programma.  (Герондиса сказала, Вы можете приходить только к девятичасовой службе, когда устаёте. У Вас ведь другая программа.) («Программа» афонский термин, включающий твой внутренний и внешний распорядок, это индивидуальный строй жизни, доставляющий тебе наибольшие плоды в молитве.)

Также мне были принесены три коробочки с вкуснейшими сладостями из сухофруктов с какао, “to have with your tea”. Весьма кстати, т.к. вечером было бы голодно, у них-то уже в 20-00 глубокая ночь (час по-византийски) и кто спит, чтобы еще до службы часа два помолиться уединенно, кто погружен в молитву. А у меня – единственное время почитать-подумать, т.к. утром моя голова не работает, и я попиваю чаек со своими любимыми текстами. Я уже объяснила им, что если бы в России монахи владели английским так же свободно, как в Греции, то Владыка бы нашел кого-нибудь получше. Они очень смеялись.

Трапеза одна, после второй службы, часов в 11 утра (первая служба в 4). То есть the official one. В 16-00 можно прийти в трапезную и поесть, это называется a non-official meal, without reading and going in and out in the special order (без входа и выхода по специальному чину).  Приходят немногие. Если и приходят, берут себе три оливки да stewed pears. Я накладываю себе полную плошку шпината, ем апельсины. Только что с ветки! (В смысле – апельсины). Немонашеское это дело из тщеславия оставаться голодным. Кофе варим себе, когда усаживаемся за рабочее место (напр., стол в издательском отделе) или за урок. Или просто так. То есть такие как я варят. А некоторые отнюдь нет. Но никто никого не регламентирует, и никто ничему не удивляется. За трапезой же в кувшинах – исключительно вода. Кроме воскресенья, когда можно налить себе сухого красного вина из маленьких кувшинчиков. Прислано из французского монастыря. Почти никто не наливает. (Меня это, правда, не смутило. Хорошее вино.) Еда в основном холодная: вареные овощи, зелень, кунжут во всевозможных видах. Бессменные цветная капуста, пол-лимона, тахинный гумус. Берешь сам сколько тебе нужно. Когда разрешен елей, появляются пирожки с травой («пиццари»): шпинат, порей, щавель, молодая трава мака. Всё это собирают в горах и варят. Маки начали цвести в этом году на полтора месяца раньше, обычно – к Пасхе и по народному преданию, они красные оттого, что цвели под Распятием на Голгофе…

Имущества личного никакого. От родных подарки не принимаются, всё есть. В монастыре тихо. Есть большая красивая территория, но все предпочитают свободное время проводить в уединении своей комнаты. Есть, хотя и немного, даже это самое свободное время. Есть отдельные домики на склонах гор, где живут затворницы. Есть больничный корпус. Есть всё, как и положено в Греции. Пожилые сестры приветливые и с юмором. Впрочем, как и молодые. Неприветливых, оказывается, в обитель вовсе не принимают. Не умеешь себя вести, не можешь жить в общежитии в простоте и в радости (подчеркнуто) и никого не судить – тебе же лучше остаться в миру. Для монашества ты должен быть внутренне самостоятельным и уметь не напрягать никого. 
Это я вычитала из Устава, составленного для Ормилии Герондой Эмилианом. Издан отдельным томом. Читаю по-английски. Интересно. Кое-что выписываю. Кажется, должен быть где-то русский перевод, но английский наверняка лучше.

Почему же, Господи, ну почему же так? Почему так убого всё, что делается в России? И за что ее так тепло любят? Мне говорили, дескать, русские люди сердечные, а повсюду «западная психология, черствость, карьеризм, бездуховность». Не знаю.  Воочию вижу другое. Если сердечность в том, чтобы каждому встречному с рыданиями рассказывать о себе и претендовать при этом на взаимное влезание в душу, то по мне лучше бы обойтись без нее. А уж духовность мы явно путаем с религиозным бредом. Старец Эмилиан, мне сказали, рассказывал, что русские благочестивы: молятся на коленях и со слезами. Я ответила: Would you like everyone to see you weeping? People in Russia have  no rooms to pray in. (А Вы бы хотели плакать у всех на виду? Я думаю, в России просто не у многих есть своя комната.)

Настойчивое впечатление, вот уже восьмой день: что впервые в жизни оказалась среди нормальных людей…

Четвертая порция.

Фрагмент 1.
Когда нужно поднять чуть больше пяти килограмм, зовут вторую сестру. На мое замечание, что в русских монастырях сестры носят ведра без специальных приспособлений с колесиками, мне ответили дружным bravo! Про мешки с цементом и газовые баллоны я не стала рассказывать. Зачем? Солженицына они читали.

Фрагмент 2.

«Ходите лучше по вон той дорожке. А то здесь рядом больничный корпус, и одной сестре совсем плохо, она умирает. Вдруг вы встретите кого-то и ваши голоса ей помешают, когда она пытается днем уснуть»…

Фрагмент 3.

«Жаворонок – это сейчас спать (после повечерия, в 19-00), а с часу и до службы молиться. А я сова! Я кофе попью и – бдение. А спать – с полуночи до службы.» Служба – в ЧЕТЫРЕ! Кто же тогда я? 

Фрагмент 4.

Если вы носите монашеское, не смущайтесь, если миряне будут целовать вам при встрече руку, это и в Салониках, и в монастыре в норме. Это не лично вам, а просто носителю ангельского образа, и нисколько не мешает простоте человеческих отношений.

Фрагмент 5.

Приезжим из других стран, особенно монашествующим, меня радостно представляют: We have Sister N-i-n-a with us now! She is from RUSSIA! Сегодня приехали две сестры из греческого монастыря во Франции. После трех часов учебных переводов моя добрая Амфилохия стала объяснять им это по-русски. Они растерялись, но успокоились, когда я по английски пояснила, что Sister Amphilochia speaks only Russian these days. (Сестра Амфилохия говорит теперь только по-русски.)

Француженки как-то особенно деликатно-благородны, облачение это только подчеркивает. Сестра . , живущая здесь, постоянно ведет для сестер французские классы.

* * *

Изменилась погода. Постепенно становится обычной для марта: градусов пятнадцать днем, тучки. К красоте день за днем привыкаешь: благодаришь за нее, но уже не балдеешь от удивления. Английский не у всех сестер кембриджский. Работа случается не только умственная. (You have an obvious packing talent! У вас явный талант паковать книги) Но это ничего не меняет по сути. Сестра Феофания в издательском отделе замечательна и со своим неточным английским. (You see, French is more freS to me, I have not for long used EngliS.) Сестра Амфилохия потрясающе способна к языкам. И целый день за переводами у нее – лукум и кофе. О, что это за лукум!

Большого смысла в обучении меня навыкам собирать со стола вилки и ножи в разные ящички, паковать книги и клеить коробки я, признаться, не вижу. Мило, конечно, что когда тебе удаётся склеить две картонки более-менее ровно, тебя весело хвалят. Когда не удаётся, тоже. «Герондисса сказала, Вам нужно показать всё, вы поработаете всюду.» Вероятно, это правильно: только изнутри процесса можно получить присущее ему «знание». Пока мне становится всё более ясно, что каждый должен заниматься своей профессиональной работой, в которой может действительно быть полезен. Жаль, что с языками мало успеем. Но если хотят мне что-то показать, значит, для чего-то мне это нужно увидеть, буди благословенно.

Вот, не успела это написать – и Сестре Августине, пожилой матушке, who studied theology, поручили давать мне три урока греческого в неделю. Правда, она не знает, как преподавать язык и потому мы решили, что я буду готовить урок и говорить ей, что я от нее хочу. Итак, мне готовить – себе греческий трижды в неделю, моим – ежедневный, интенсивный, занимательный русский… Не уверена я, что много времени останется, чтобы «клеить конверты». 

От Воскресной Всенощной опять полный восторг! До чего же всё гармонично, изящно. Никакой дурновкусицы (чего за редким исключением не избегают наши большие и малые, бедные и по-софрински богатые храмы). Каждая лампада, каждый аналой – произведение искусства, выдержанное в точнейшем стиле. Похоже, что безукоризненное чувство гармонии – врожденное эллинское качество. Иногда хору вдруг вторит какой-нибудь мужской голос (на литии, напр., когда все выходят в притвор) – в точности, со всеми четверть-тональными модуляциями и оттенками, ни капли не становясь помехой. Думала – монах какой (один раз так и было). Потом смотрю – просто местные жители. А как поют! (Кстати, дяденьки идут к святыне последними, следом за мирскими дамами.) Нынче была одна бабулька в платке: бум в землю, бум еще раз (все ждут), и крестится то и дело. Я подумала, не русская ли? Надо будет спросить. Но конечно, местная: с такой непринужденностью наша бабулька на чужбине себя не проявит.

Кстати, бросаются в глаза не русские, а «русские православные». Об этом стоит задуматься.   A rather sectarian trait. (Довольно-таки сектантская черточка.)

Бабулька оказалась из под Сухуми. Лет пятнадцать живет в деревне Ормилии, освоилась. По-русски не говорит.

Освященный хлеб разносят во время чтения кафизмы (единственной на утрене), причем каждый большой кусок едва не разваливается от количества хорошего сладкого вина. Дается салфетка, через несколько минут тот же поднос проносится, чтобы салфетки собрать. Пустячок, а очень помогает свести на нет суету во время службы. А вот с «подносами для сборов» не ходят НИКОГДА, это кощунственно даже для расслабленных мирских храмов. Свечи тоже ставят только в определенные специально места, в притворе, на службе о них заботы ни у кого нет. (Зажечь паникадило – забота церковницы, которая с безучастным лицом демиурга раскачивает его в определенные моменты службы. А в мирских храмах нет ни свечей, ни «демиурга», всё электрическое, хотя и тоже со вкусом).  Подсвечники – как в беднейших наших храмах: подставка с песком. Но зато свечи – (в Салониках) хоть с человеческий рост (7 евро, как до вокзала доехать), а самые маленькие (20 центов) – как наши самые большие. Восковые, конечно же. В лампадах, которые горят повсюду, в т. ч. во множестве часовенок вдоль шоссе (в местах accidents) – оливковое густое масло. Прохожие поправляют поплавки. 

Поют в будни на гласы без нот, в праздники – по книгам с Византийской нотацией: похлеще наших крюков, отображает тончайшие оттенки мелодии и иссона над текстом, который в таких изданиях занимает малую часть страницы. Монастырь большими (сравнительно) тиражами издает такие книги, красиво, с цветными корешками, и рассылает заказчикам. Рассылают аккуратно: чуть брачок, отсылают обратно в типографию (в Афины).

* * *

В воскресенье ходили втроем «в поход», как выражается моя добрая Амфилохия. На ней –  рюкзачок с водой и лукумом. Прошли километров пять, собирая цветы. В окрестности два села, оба видны с ближайшей горы – the village of Ormylia, в пяти километрах, по качеству дорог, строений и, разумеется, жизни, больше похожая на благоустроенный мини-город (категория отсутствующая в нашем сознании), и the village of Vatopedi, небольшая, но тоже как-то не вяжущаяся с нашим понятием «деревни». Английское «village of ...» (деревня Ормилии / Ватопеда) точно выражает суть названия: это деревни, исторически принадлежавшие этим монастырям. Под турками они были отданы беженцам, как и сам монастырь Ормилия.

Чуть не доходя до д. Ватопеди – новая (1995 года) монастырская постройка: обнесенная невысокой каменной стеной группа зданий с храмом посередине. Цветут магнолии, в храме резьба, росписи, иконостас, какие-то удивительные находки в оформлении аналоев: краска, неотличимая от перламутровых инкрустаций. Резная дверь с изображениями Праведной Анны в саду, получающего откровение Иоакима, их встречи и – рождества Богородицы, которому и посвящен храм. Оказалось – медицинский центр, организованный старцем Эмилианом, чтобы сестры с медицинским образованием несли свойственное им служение. Два великолепно оснащенных зубных кабинета, куда приводят и детей, особенно для ортодонтологических операций. Но главная специализация – предотващение рака (mammal и cervical cancer), рентгенология, консультации, приезжают специалисты. В храме можно оставить записку (просто положить на столик) с просьбой молиться. Дежурная доктор Ελενη (Елена) угощала нас сладостями, ее муж мыл до блеска черную Тойоту и рассказывал, как его родители жили до сорокового года в Сухуми. Очень удивлялся, что мы хотим идти обратно пешком. Показывали альбом с фотографиями пострига дочери, совершившегося в Ормилии восемь лет назад, когда ей было 22. (Тогда же постригали и мою мудрую Эммануэлию, которой было шестнадцать).

По пути встретили кузена Эммануэлии, который, поцеловав всем, как положено, руки, показывал в телефоне фотографию новорождённого сына. Сестры очень радовались, Амфилохия вручила ему букетик цветов, собранных по дороге. Рослый красавец Хрисостом – как и его сестра, с какой-то светлой печатью простого и радостного благочестия.

Родственность всех этих людей, естественность ухода в монастырь кого-то из них, простота всего этого. Монашество – одна из профессий, избираемых раз и навсегда и требующая внимания и верности, однако не кажущаяся чем-то странным.

У нас это потеряно, как потеряна (more often than not: в большинстве случаев) и внутренняя самостоятельность, способность смотреть на всё своими глазами. Причем среди церковных людей это чувствуется едва ли не сильнее. Как это ни странно. Придя к Церкви, мы ждем указаний и, увы, их находим, тогда как самым необходимым указанием был бы призыв понять, что она не для этого, она – полнота благодати, к которой мы призваны, а не обком по вопросам религии.

«О да, у нас тоже бывает такое, что какой-нибудь батюшка вдруг возомнит себя старцем, станет руководить всеми подряд. Но у нас народ не клюет. Не-е, скажут, охи (греч. «нет»)! Посмеются – и отойдут.» Так пояснила Эммануэлия. Народ на квази-духовность, вишь, НЕ КЛЮЁТ.

Порция пятая.

Сегодня неожиданно, незаслуженно легкий день (хоть и понедельник). Душа поёт – давно этого со мной не случалось. Несмотря на то, что не стала вставать на первую службу, проснувшись в 4-30 и услышав, как поют сестры (трансляция в больничный корпус слышна здесь, если окна открыты), весь день была радость-веселье сердца. Нет, ровным счетом ничего не происходило. Я выспалась с 3 до 8 утра, после обеда весь день переводили с Амфилохией тексты… После службы мне принесли от Герондиссы одну из ее μανδιλια, т. к. вчера я к слову сказала Эмануэллии, что мой апостольник душный и неудобный… На неуставной ужин мы не пошли, т. к. жаль было отнимать от работы над текстом время. Ели лукумJ. На повечерии – стояла в такой тишине, как давно не бывало: лишь бы оно не кончалось…  А так ничего особенного. Радость и тишина.

Еще мне удивительно, что с этой двадцатичетырехлетней сестрой можно разговаривать настолько просто. Рассказывала ей «смешные» случаи из жизни обителей. Никакого смущения и никакой дидактики. Они (местные сестры во главе с Герондой Эмилианом), похоже, и правда любят Россию (I had an icon of Saint Seraphim of Sarov always with me when going to school) и искренне желают за всей несуразностью всё же узреть подлинное благородство.

Поистине, и мне бы хотелось. Да это и необходимо уловить и сформулировать для себя. Потому что бесспорно есть нечто, за что стоит любить Россию. (But not its religious style, so to speak, and not its contemporary spirituality! Но только НЕ ее религиозный стиль!) Не исключено, что если бы сестры отсюда приехали к нам, они смогли бы лучше это приметить. Если бы, разумеется, нашелся способ для них полноценно пообщаться с людьми. Потому что не в «полях-да-лесах» дело.

So, it’s time to start making analysis, isn’t it? Or just to fix some questions to be thinking them over. (Пора, кажется, сформулировать основные вопросы самой себе: что же мне здесь важно понять.)

Во-первых, не в деталях же дело. Что здесь такого, что стоит перенимать? Внешние мелочи не стоит и обсуждать всерьез. Особенно – помня печальные плоды таких обсуждений в Российской истории! (Хотя могу точно сказать, что апостольник – специально разработанный в Ормилии с помощью изучения старых, до-турецких фресковых изображений – действительно, намного практичнее и удобней. Интересно, не такой ли у наших староверов?). Что же действительно важно? И возможно ли это, оставаясь в России?

Во-вторых, что нам стоит ценить у себя? Потому что вначале, признаться, уж слишком явно приходится ощутить, что выехав прочь из России, снимаешь с себя некий тягостный и бессмысленный груз. Что это за груз? И что мы имеем помимо него?  Let’s think! (Будем думать)


Фрагмент 6.

Позавчера припасла для урока (распечатала) два четверостишия Ходасевича. С простой достаточно лексикой, предварительно дав ее на отдельном листочке. Вчера Эммануэлия обмолвилась, что ей трудновато (Амфилохия восемь лет прожила в Сербии, пока училась и писала дисер по богословию, ей легче). Я решила, ну, до Ходасевича завтра пожалуй дело не дойдет, это лишнее. Вдруг сегодня приходит на урок радостная Эммануэлия:

Oh, I loved those verses so much! (Мне так понравилось то стихотворение!)

Have you translated it by yourself?! (А Вы поняли его самостоятельно?!)

Yes, you gave us the vocabulary and I’ve just tried. It’s simple. It’s spiritual! Was he a monk? (Да, Вы же дали нам словарик к нему. Оно – о духовной жизни! Этот поэт – монах?)

No.

Do all Russian poets write on that level? Give us more! (А что, русская поэзия вся на таком уровне? Дайте нам еще!)

Стихотворение, которое ей так понравилось:

В заботах каждого дня
Живу, - а душа под спудом
Каким-то пламенным чудом
Живет помимо меня.
 И часто, спеша к трамваю
Иль над книгой лицо склоня,
Вдруг слышу ропот огня –
И глаза закрываю.

Итак, «проблема деепричастия» решена. Но радуюсь я не этому. Эти сестры, похоже, действительно помогут мне осмыслить, за что стоит любить Россию.

Фрагмент 7.

- How did you like our services? (Как Вам наши службы?)

- Beautiful! And, you know, they do not seem to me so difficult to attend. You make them not so long as I have expected.  (Прекрасно! И не так уж и трудно: я думала они у вас длиннее.)

- No, we don’t make them too long. We must have some time for our private prayer left. We know that only you Russians still have those full services by Typik! We respect it greatly. (Нет, нам необходимо оставить время для келейной молитвы. Мы слышали, что полные службы по Типикону только у русских! Весьма уважаем!)

Фрагмент 8.

- Это Сестра Παρακληση (=Утешительная), она создала рисунки к мозаикам, которые Вам понравились. И вот к этим резным дверям, и (целый перечень замечательных, высококлассных работ, см. фото).

- Вы художник? (Идиотский, конечно, вопрос в данном случае.)

- Мне пришлось им стать, потому что когда я пришла в монастырь, тут ничего не было и пришлось оформлять здания заново.  (Говорит только по-гречески).

Расспросила Эмануэллию. К 1974му, когда Параклиси одной из первых пришла в Ормилию, она два года после школы проучилась на дизайнера, потому что с детства имела «дар украшать», и в горной деревушке, где она росла, ее всегда звали наряжать невесту к свадьбе… Но, позвольте, эти мозаики (не знаю, как они удались на фото) – не орнаменты какие-нибудь, а тончайшей работы живопись в камне! 

Впечатления Шестые.

Я здесь две недели. Каждый день я так или иначе знакомлюсь с новыми сестрами. Молодыми и старыми, простыми и интеллигентными, несущими самые разные служения в монастыре – от иконописи до изготовления овечьего сыра. Все живут в подвиге. (Это не эмоции: просто устав монастыря, если его соблюдать, предполагает достаточно аскетичный ритм жизни. А тут он соблюдается. Об особых подвигах не говорят, и не нужно.) Все целый день чем-то заняты. Никто не имеет ничего своего. Однако – ни на одном человеке я не видела и следа подавленности, тоски, перегруза или уныния. Все (!) – легкие какие-то, и это, наверное, самое общее и одновременно самое точное, что можно сказать об этих людях. И это так поражает после России. После наших «святых обителей» – вдвойне! У нас множество прекрасных, благородных, талантливейших людей. Масса людей добрых и благочестивых. Но редчайший случай – встретить в России человека легкого, не придавленного некой незримою тяжестью. 

Геронда Эмилианос восхищался Россией… Я слышу это ежедневно. То же и про других местных отцов. Однако, когда на вопрос: «Как Вам здесь после России?» я ответила отцу Серапиону: «Как на свободе после дурдома», он рассмеялся и сказал: «Да что Вы? Ну, возможно, Вы и правы». И правда, когда и в дурдоме люди остаются людьми – это восхищает!

В пятницу, в отличие от прочих дней, когда повечерие в 5, оно – сразу после трапезы, днем, совмещенное с параклисисом Богородице. Вечер получается длинный и свободный. У меня урок греческого. Постучавшись, входит сестра-гостиничная Эвхаристи (?) и протягивает мне новый, в упаковке, черный шерстяной джемпер: «Сестра … (не знакомая мне) сказала Вам передать, примерьте.» - «Но я не просила?» - «А вам не холодно? Она увидела, что вы всюду в рясе, и сказала мне, что у вас с собой мало одежды. Рукава коротки? Сейчас другой принесу. Это благословение от монастыря.» Но надо их еще видеть! Ломаный английский, приветливая простота, сердечная улыбка – будто я радость им доставляю, примеряя этот джемпер! А почему «будто»? Они и правда радуются. 

Приехал преемник Старца Эмилиана, Игумен Симоно-Петра геронда Элисеос. Будет тут по Пасхи, чтобы исповедовать, беседовать с каждым. Он с четырнадцати лет возле Старца Эмилиана.

Ходила на его общую беседу (σύναξη) с сестрами: почувствовать атмосферу. Геронда читал подлинник Паламы (отрывки из «Триад…»), переводил на современный язык и высказывал свои мысли. Просдоки переводила мне на английский. Записала не то что б новые для меня, но ярко сформулированные мысли; Палама уж очень хорошо известен, не записывала (Мое любимое место о частичном озарении сперва ума, как одной из тысячи граней (facets) сосуда человеческой души, etc).

Святые с нами в одной Церкви, в одном доме. Они видят, когда у нас трудности и врачуют нас, взывают о нас, незримо оперируют, удаляют ветхие органы и вживляют новые, без боли и даже так, что мы не чувствуем их вмешательства: они бессребреники, им не нужна мзда. Просто по любви они не могут пройти мимо. Вот почему важно быть в Церкви – их доме.

Они как ангелы пока – без тела. Это единая Церковь. В ней совершается этот Пост. Триодь большая, но в чем ее gist (основное, сущностное содержание)? В том, что этим соборным постом совершается наше очищение, наше освящение. Каждый из нас постится по своим силам, и каждый незримо освящается пребыванием в Церкви, причастностью ее общей молитве.

Когда наша исповедь такова: «я согрешил, но…» это значит, что мы еще тихо-мирно живем в страстном состоянии (within our passions), держимся за видимость жизни (life of visibility). А мы должны умирать на всяк день.

Если нет радости – это нужно принести и положить перед Богом, высказать старцу/старице. Потому что они – наши предстатели, наши молитвенники. Надо помочь человеку, если у него нет радости. Христианин несет мир, несет радость, потому что он – во Христе.

Если вы заметили, что не можете нести мир – значит что-то не так! Отношения с людьми – проверка нашей духовности. Если не несете мир – something is wrong! Никто не виноват. Только в себе искать, что не так, и благодать придет и поможет всех видеть хорошими. Иметь благий помысл о каждом. Иначе это не монашество. Когда пощение не дает нам благости ко всем – мы во тьме!

Вместилище благодати – внутри нас. Нужно его очистить, чтобы она вмещалась. Очищению служит пост, который бесполезен без трезвения (νύψη, watchfulness). Трезвение должно помочь нам собрать ум и чувство воедино. У нас слишком много мыслей. Внимание должно быть больше на красоте Христа, чем на мыслях.

Бог НЕ «даёт» милость и благость – Он ЕСТЬ милость и благость Сам. Когда мы в Нем, мы их имеем. Мы причащаемся Его добродетелей. (We share in His virtues). Таким образом молитва – это источник сил, потому что приобщает нас Источнику Нетварного бытия.

Только отложив все наши мысли (отсекая помыслы?), мы можем понять, КТО МЫ ЕСТЬ. Сойти вглубь, перед Богом, глубже мыслей и слов. Только тогда мы начинаем понимать, кто мы есть. Такой молитве должно быть посвящено МНОГО времени.

Благодать наполняет нас и делается своей не сразу. Придёт – коснется – отойдёт. Ничего: возьми, что тебе дали и положи в карман. Тебе кажется, ты потерял, отойдя от молитвы – нет, она там, в кармане, просто ты ее не чувствуешь сейчас, но она дана тебе, храни и не забывай. Постепенно накопишь больше, потому что мы вмещаем всё больше. Храни, что Бог даёт и держи ум «связанный» Богом. (Have your mind fixed in God).

Не раз все во главе с Герондой смеялись. Особенно при некоторых репликах Герондиссы. Просдоки почему-то шутки не переводила (не хочется думать, что у меня настолько отсутствует чувство юмора). Но содержание этих шуток и не важно, существенно то, что стиль, в котором всё это было высказано, не лекционный, не назидательный. Простой и доступный всем авва делился своими рабочими размышлениями, и отношение к нему приветливо-простое.

Несколько пожилых сестер – жившая в Австралии Феофилакта, полнотой и добрейшей улыбкой немножко напоминающая игрушечного мишку-коалу, немка Иоанна и еще кто-то – специально, из приветливости, выучили по-русски «благословите». Позже Просдоки рассказала мне, как некоторые «бабушки» (это слово понравилось ей) радовались, увидев меня в Ормилианской рясе (моя была в стирке) и апостольнике. Она откомментировала это так: «Видите, у нас тоже есть та смешная черта, о которой Вы говорили: О! она тоже Ормилианка? Значит, она спасается! Это по простоте, потому что они тут по тридцать и больше лет и любят Ормилию.» 

Фрагмент 9.

Допоздна сидели с Амфилохией в ее канцелярии и говорили по-русски. Это медленно, но зато она очень радуется. Прямо веселится, что у нее получается!

- Я бы так хотела побывать в России!

- С радостью встречу. Но приготовьтесь не только к положительным эмоциям. Из России в Грецию можно приезжать за зарядом веселья, Россия же после Греции может показаться тяжелой. Вот Вы, сестра, смеетесь, а наши наверняка бы смутились: как это схимница такая веселая!

- Почему?

- Ну, путают у нас некоторые угрюмость с благочестием, что ж поделать. Несерьезно им кажется радоваться. А уж смеяться вслух – чуть ли не нарушение обетов!

Весело смеется. Потом серьезно спрашивает:  Как же это они живут без радости?

И продолжает:  Старец, когда еще не болел, приезжал и часто читал и комментировал нам святых отцов. И вот как-то дочитал до того места, что «монах должен улыбаться так, чтобы не раскрывать уста», посмотрел на нас, улыбнулся и сказал: «Это мы комментировать не будем». И стал читать дальше.

Фрагмент 10.

 Одна моя московская подруга написала в ответ на эти записки: «Какой у нас груз? По-моему, это груз всяких условностей, задавленности какими-то придуманными обязанностями, привычкой чем-то казаться, а не просто жить.» Понятно, откуда это. Непонятно другое: почему из церковной среды всё это не уходит или уходит труднее, чем из секулярного общества? 

Характерно, что каждый, вступая в диалог на эту тему, считает своим долгом исповедовать свою любовь к России «за что не знаю сам» - как будто бы согласие задуматься над предлагаемыми мною моментами уже само по себе предполагает нечто обратное. Мне же кажется, что именно любя Россию можно и нужно задаваться вопросом, чем же она больна (читай: мы больны). Без любви бесполезно и думать.

Боязнь признать наши проблемы – тоже, кстати, «оттуда»: «У нас в Ленинграде смертности нету!»

Фрагмент 11.

Эта же моя мудрая знакомая подметила, мне кажется, очень верный момент: «Непринужденность и простота в общении, о которой  Вы пишете, мне, безусловно, импонируют. И это, ко всему прочему, еще и вековая культура общения, которая в России исчезала. Эту простоту и деликатность я наблюдала у своей бабушки, простой крестьянки, которая провела на барском дворе многие годы: сначала была горничной, потом экономкой.  Разумеется, семья, от которой она усвоила эту манеру общения, была образованной и предусмотрительной, как показали события.»

Предусмотрительность, правда, в те годы (для семьи, имевшей экономку) могла иметь одно единственное выражение: уехать, куда глаза глядят! (А о том, что с болью по родине, - это очевидно.) Взяв с собой и экономку. Потому что воспитать человека – это годы, десятилетия, жизнь!

 

GREECE. JUST MPRESSIONS 4


Фрагмент 12.

В субботу утреня с литургией с 4 до 7 утра. А трапеза в 10. «Досыпала» я и проснулась без пяти. Бегу скорее в трапезную – а в небе кружит орёл. Не какой-нибудь задрипанный ястреб или соколик, а этакий птичий царь, да еще и покрикивает звуками ни на что не похожими. Ну, что сделает русский монах, если он помнит о дисциплине, а над ним такая птица? Правильно. Конечно же, задерет голову вверх и забудет о бренном нашем бытии на земле. Двери трапезной тем временем затворились, орёл улетел, и я вернулась к себе: чай кипятить.

Но не тут-то было. Прибежала за мной Эммануэлия, отвела на мое место в пустой трапезной и досталось мне всего по две порции! А я-то, глупая, сомневалась, припоминая как там у Гомера (что-то мы у греков твёрдо переняли): орёл справа – благословение, орёл слева – предостережение…  а сверху орёл – это как?

* * *

Ну, а кроме шуток, всё ведь очень серьёзно. Вот читали нам сегодня синаксарий (это почти по-русски, поучение значит) в конце Вечерни. Про Лествичника. Как ушел юноша в шестнадцать лет от своих, отказался знать мир и предался монашеству. «И жил от не так, чтобы творить иногда свою волю, а иногда отсекать ее, а всецело отсек свои желания и умер сам для себя, чтобы ожить для Бога». Это вам не шутки. Не шутки, потому что если ты как-то иначе пришел в монастырь, то в радости жить тебе не удастся. Даже в очень хорошем монастыре. Потому что хороший монастырь – это как раз тот, который специально устроен для добровольного умирания для всего своего и пробуждения жизни, питающейся благодатью. А тут все радостные. Отсюда вывод: тут эта история про юношу-Лествичника – простая каждодневная реальность.

Ведь не сказано: хотел жить с Богом, хотел быть добрым христианином, хотел убежать от соблазнов. Нет! Умереть для себя хотел. Как легко мы об этом поём и читаем, но редко когда помним об этом как о единственном полноценном мотиве приема (и прихода) в монастыри.

А если большинство насельников не таковы, то наладить нормальную монастырскую жизнь в благодати и радости – не трудно, а НЕВОЗМОЖНО, как ни старайся, потому что это не внешняя задача.

Обратное, правда, возможно. Вполне возможно (и «в нашей стране за последние годы накоплен богатейший опыт») создать такие обители, что даже пришедшие в них с правильным настроением, вскоре его теряют. И почему мы постоянно делаем вид, будто это не так, будто «у нас смертности нету»? Почему до сих пор визит большинства наших архипастырей в монастыри так сильно напоминает приезд председателя горисполкома, которому мы отчитываемся (разумеется, привирая) о результатах?

Всенощную сегодня служил архиерей, епископ Николаос, монах из Симоно-Петра. Вошел просто, без особой торжественности, не было никакого аврала заранее, и только по тому, что ему подали архиерейскую мантию и некоторым особенностям службы, было понятно, что это епископ. Никакого ажиотажа. Миряне, войдя в храм, спокойно и уверенно идут к его статисме принять благословение. Есть ощущение единства архиерея со своей церковью. Есть родственность, искренний интерес, взаимное уважение (вместо схемы: власть – страх). Простота отношений и цельность церкви как единой и огромной христианской семьи. У нас этого (за редким, конечно же, исключением) нет. Зато много ажиотажа (особенно в поварне).

Говорят, он знает английский, надо будет пообщаться.

Впечатления Седьмые.

Епископ быстро уехал, зато Эмануэллия познакомила меня с постоянно служащим здесь отцом Серапионом. Умный, здравый и живой человек. Всё у него складно и четко. Минута в минуту – не теряя ни веселой учтивости, ни естественности – завершил беседу ровно в Византийскую «полночь», 19-00. 

Мы недавно с отцами ездили по Русским монастырям. (Перечислил наши  лучшие обители в Москве, Питере, Пскове, конечно, Дивеево). Удивительная у вас страна! Замечательные люди, хорошие, добросовестные отцы… Но нам показалось, что у вас сейчас нет монастырского монашества. Просто НЕТ. И нужно время, чтобы оно начало устанавливаться. Нужно время, немалое время – это естественно!

Что я вижу в русских особенного? Ну, во-первых, какую-то всегдашнюю неустроенность, растерянность, готовность с энтузиазмом увлекаться непроверенными высокими идеями. Но это не главное. Несомненно положительная сторона в русском складе души – это то, что Бог – всегда в центре сознания, даже когда Его отрицают. Он чрезвычайно важен!

Этого нет в западной Европе. А грек, он, конечно православный, но он ещё и эллин в душе своей, христианство для него – не всё.  Психологически разница между русским и эллином такая: грек может из самого себя сделать бога, заменить собой всё, русский – никогда! Ему Бог истинный нужен. Русский живет Богом, даже порой не осознавая этого.

А монастыри – это особые места в которых устроено всё для того, чтобы жить любовью к Богу без лишних трудностей. Где всё ведет к налаживанию со Христом самых близких отношений, где это самое главное. В них легко жить любовью ко Христу и легко отойти от всего  мешающего этой любви. Иначе не понятно, зачем монастырь? Кроме работы должно быть самоотречение с радостью, должна быть беседа с Ним всегда, должно быть и особое время для сугубого стояния перед Ним наедине. И – продолжительное время! 

Если нет радости в монастыре, нет радости в каждом – это критерий. Нет радости – нет монастыря! Нужен духовный путь, руководство, помощь – чтобы каждый мог радоваться. И нужен четкий подход к приходу в монастырь: не хочешь оставить всё своё – живи в миру! Иначе не сможешь радоваться. И монастырь будет не монастырь, а тюрьма.

- Эгоизм ли, если монах не чувствует призвания оставлять всё своё (более широкий охват душевных интересов, интеллектуальную работу, общение) ради вот такой вот жизни, огражденной от мира?

- Нет, я бы не назвал это эгоизмом. Но нужно с мудростью поступать и не забывать о том, от чего получает душа пользу? Чем занимаясь, она больше возрастает в любви и приближается к Богу? тем и заниматься. Монашество вне монастыря – для сильных духом. У вас J все монахи должны быть сильными духом!

Влюбленный просто не может заниматься с увлечением чем-то посторонним, забыв о своей любви. Ему скучно всё остальное. Вот для какого состояния монастырь. Он создает все условия, чтобы душа жила только Христом. А если это не так, то лучше и не идти, и не принимать в монастырь. А если любовь потеряна – что ж делать? ИСКАТЬ её! Всеми средствами, вплоть до смерти. Это и есть мученичество.

Ведь бывает (точнее, поначалу редко бывает иначе), что ты и молясь, живешь не любовью ко Христу, а любовью к себе самому. Монастырь и это помогает понять в себе, изжить и подняться к христианской любви. 

* * *

Этот поиск у каждого идет как-то по-своему. Хочешь – ищешь. Не ищешь, значит имеешь и радуешься. Или значит, потом найдешь. Никто тебя палкой в любовь Христову не заталкивает.

Занятия языком дают возможность многое обсудить. «Смиряться» непереходный глагол, понятно. «Смирять» переходный: кого, что. Простите, мне говорят, как это «кого»? «Что» понятно: свою гордыню, свои страсти, и т. д. А «кого» это как? Эх, милые, родные мои гречанки! Вас бы к матушке N в N-ский-то монастырь за стопервым-то километром…

Сможем ли мы это когда-нибудь понять, российские спасатели человечества, что – (вот ведь неслыханное какое дело!) – не надо, оказывается, никого смирять, кроме себя самого.  Можно позволить себе эту великую роскошь – великодушие. Даже если ты начальник и отвечаешь за всех. «Герондисса говорит нам, чтобы мы не то что не «испытывали» никого, а даже и в мыслях не имели любопытствовать об устроении сестры. Она и сама никого не «испытывает». Зачем? Разве так не видно?»

Сегодня была пангинья – общие работы. Все работали с утра, мне предложили прийти после службы и обеда. Убирали территорию, я подметала уже успевшие пожелтеть (! 20 марта) листья. Несколько раз меня уводили попить соку, чаю с Афона, местного фирменного ликеру. Последнее приглашение звучало так: «Хотите помочь мне вот в том домике готовить рабочим кофе?» Иду за молодой моей спутницей в сегодняшних работах, сестрой Василией, весь день убеждавшей меня по-английски, что у меня великолепное греческое произношение. Пожилая сестра Евдокими, завидев меня в домике для приготовления кофе, всплёскивает руками, будто она только и мечтала меня увидеть, и накрывает нам три чашки, три блюдечка для лукума. Меня спрашивают, хочу ли я чаю, я говорю, что еще не устала. Э, это вам кажется! А вот руки холодные! На столе появляется две рюмки. Этот ликер согревает. Мы обычно его достаем, когда идем на сбор оливок. (ноябрь: холодно). А чай у нас афонский, из Сада Божией Матери, нельзя не попить! Сажусь, пробую ликер. Он быстро кончается. Мне наливают еще. Дивный напиток! А помогать? Сейчас мы пойдем отнесем вот эту корзиночку рабочим. В корзиночке термос с кофе и кофейные чашки.

Потом пошли поели всегдашней брокколи с всегдашним тахини (кунжутный соус) и маслинами. Я тут обнаружила, что много ем. Всегда мне все говорили: что ты ничего не ешь! Тут ничего не говорят, разумеется. Возможно, даже вполне искренне не замечают. Но я почему-то замечаю, что наваливаю себе полную тарелку этой самой брокколи и зачерпываю полный половник тахини. А в основном тут на ужин если и приходят, то – тарелочка полупустая, кусочек халвы какой-нибудь и всё. И в кельях никакой еды нет. Пустой кофе перед бдением – нередко вместо второй трапезы.

Целыми днями я умудряюсь болтать по-английски. Иногда не вполне понимая, насколько мой словарь соответствует знаниям собеседника. Неужели им и правда интересно? Или так искусно проявляют приветливость? Однако, вот например, пришла после ужина дать мне урок сестра Августини. В первый раз эта пожилая, подтянутая редактор переводов отца Эмилиана мне показалась суховатой и я думала, уж она-то будет только смиренно, за послушание, отвечать на мои не слишком умные грамматические вопросы. Но сегодня она, переведя заготовленные мною фразы и, как всегда, посетовав на то, что «жаль, что у Вас есть тут возможность общаться на английском, Вы так никогда не научитесь!», просидела еще часа два, т.е. после монастырского отбоя в 19-30 (по-византийски полпервого ночи), с интересом расспрашивая (по-английски, конечно же) о том, как живут у нас люди, что читают, что издают, как я всё это вижу. У нее двадцать раз был предлог вежливо попрощаться и пойти на свою молитву, но она поднимала на меня свой деликатный, внимательный взор и спрашивала: «То есть как это бабушкам дров не хватает и купить не на что? По-о-о!» И долго качала головой.

- Мои родители, сколько помню, всегда старались узнать, что делается в России и болели душой за живущих там.

- У Вас были родные на Понте?

- Нет, никого. Просто наша семья всегда была православной и мы переживали за христиан. 

Фрагмент 13.

Девушки из Сирии, застенчиво смеясь, подбежали к сестре Василии. Они в университете учили греческий и щебечут свободно. Оказалось, они просили, чтобы мы вместе сфотографировались. Перед ними стоит проблема, какую одежду придумать для задуманной ими обители, потому что традиционная черная раздражает мусульман своим сходством с «законной». Негодование мусульман бывает опасно. Белый российский апостольник для работы на солнце дал толчок творческой мысли возобновительниц сирийского монашества. 

Кстати, при жизни четвертый год в монастыре и решимости создавать обитель на своей неспокойной родине, никаких «перегибов». Смелые дамасские красавицы ходят по монастырю в обычной европейской одежде и зовутся своими светскими именами.

Фрагмент 14.

Великий канон весь поётся, громко и быстро. Вот что мне больше нравится у нас, так это служба Великого канона. (Если, конечно же, он хорошо читается!) Однако всё же в храме с трёх до полседьмого утра время пролетело незаметно. По завершении службы подошла Эммануэлия и передала благословение Герондиссы, если желаю, причаститься и сегодня. Тут действительно не надо ни о чем просить – сами вспомнят.

* * *

21 марта, Серапион Египетский, в больничном корпусе умерла сестра Филарети. После литургии ее причастили, отнеся к ней Чашу – большую, с торжественным каждением – еще до общего причастия. В миру эта сестра была главной стюардессой Олимпус-авиалиний, пришла в монастырь немолодой, лет двадцать назад, и последние годы жила в уединенном домике на склоне горы. Имела всегдашние слёзы и ко всем любовь. Полгода лежала, рак мозга. До последнего была приветлива, все время вверяла себя «моей любимой Госпоже, как Она хочет».

Хоронят здесь в течение суток, не больше, отпевание длится часа полтора, и час еще погребение – без гроба, в мантии, во временной такой могилке: каркас каменный, земля насыпается поверх негниющих каштановых досок, чтобы легко было через несколько лет раскрыть и перенести кости в костницу. Каменные неглубокие могилки-времянки приготовляются «впрок» и прикрываются крышкой.

Четыре раза по пути до кладбища процессия останавливается и читается Евангелие: как на крестном ходе. При чтении смолкает ручное било, которое всё остальное время – от выноса тела из храма и до завершения погребения – «выпевает» обворожительно простой какой-то ритм. Говорю «выпевает», потому что мелодично звучит это звонкое дерево, свежо и бодро: будто придает душе смелости идти ввысь?

Фрагмент 15.

Повечерие в храме (обычно в 17-00) сегодня было отменено Герондиссой: чувство меры. Канон был ночью с 3 до 6-30, литургия с 9 до 11, сразу отпевание с погребением – до 14. Поели – и я, например, попросту завалилась спать. (Обычные послушания тоже были отменены, кроме самых необходимых). Да, еще ведь кто-то ночью, до и после Канона, читал в храме над Филарети псалтирь.

Вообще, работа, мешающая молитвенному бдению, не должна даже именоваться у вас: не затем в монастырь пришли. Какова бы ни была важность начатых дел, продолжать их или какое бы то ни было общение после «звона к безмолвию», в 19-30 (полпервого ночи по-византийски), не благословляется.

Фрагмент 16.

Сестра Филофея на другой день:

- Как Вам наш чин погребения? Такой же, как у вас?

- В храме все примерно так же, а на кладбище многое по-другому, и особенно – шествие  меня впечатлило. Вот эта штука (отстукиваю ритм).

- А-а, τάλαντο! Сестра Эверести – у нее получается! Это был – double talando. Обычное било дает одинарный звук. А это двойной, звонкий. В напоминание о воскресении. Такое же Вы услышите на Пасху!


 GREECE. JUST MPRESSIONS 6


Порция Восьмая.  

Митрополит Николаос (кафедра в пригороде Афин), очень любимый сестрами, совершал тут ночную службу Акафиста. Он тут – свой: ведь это подворье его родного   Симонопетра. Это немаловажный момент. Все, кто регулярно тут служит и исповедает, – во-первых, не меняются десятилетиями: только уезжают к себе на Афон и приезжают опять. А во-вторых – это свои, они тут не только отцы, но и братья: все здесь, как чада Геронды Эмилиана, члены одной духовной семьи с центром на Афоне. Тут даже Игумен главного монастыря Элисеос живет месяцами. И ни от кого, представьте, не бегает. И за ним никто не бегает. Епископы, отцы, Герондисса – все тут, во-первых, доступны, а во-вторых, и правда, похоже, способны на поддержку и молитвенную помощь. А иначе не было бы той легкости, что ощущается почти в каждом.

Задачка по арифметике. В монастыре сто сестер. Игумен приезжает для исповеди на месяц. Сколько сестер в день исповедуется у игумена? Этот вопрос интересен вот чем: почему совершено не носится в атмосфере вот это наше российское «ой, я к батюшке попала!»

А что будет у нас, если вдруг в каком-нибудь храме или провинциальном монастырьке узнают, что приехал «игумен с Афона»? Ну конечно: наша любимая очередь. С ревностями, соперничеством и завистью к тем, кто дольше стоял у аналоя. Тут, кстати, в храме вообще не бывает исповеди. Просто тебе назначают время (которого на всех хватает) и исповедь-беседа проходит отдельно от служб, незаметно ни для кого. Помню, в наш сельский храм на родине однажды московский иеромонах заехал; так пока он всем жаждущим «окормления» не ответил, как им жить и что думать, его не отпустили. А тут спокойно ходят себе афонские игумены – и никто их не трогает. Экзотика! В Торонто вон, говорят, еноты прямо к домам подходят, и тоже ничего… Я не совсем шучу. «Батюшка», «игумен», «епископ» – русским верующим нередко действительно представляются существами иноприродными, при этом всемогущими и всеведущими, способными «дать ответ» на жизненные вопросы. Откуда в нас это? Откуда и сама вот эта потребность перекладывать свои жизненные вопросы на них?

Вспоминается один эпизод на богословской конференции в Москве, который я записала полгода назад как достойный всяческого осмысления. 

После выступления архимандрита Ефрема, Игумена Ватопедского, чей доклад был посвящен духовному смыслу послушания, встаёт серьёзный, немолодой священник-киприот и говорит:

- Простите меня! О монашеском послушании я бы вопросов не задавал, потому что я из белого духовенства. Но у меня недоумение. Прошу разрешить.

- Да, да?

- Я грек, всю жизнь служил священником, всё было хорошо. А тут – поставили меня служить в русский приход. И – я не понимаю, что происходит! Идут ко мне взрослые люди, мужчины! и спрашивают: «Жениться мне или не жениться?» «Покупать машину или не покупать?»

Я говорю: «Э, дорогой! если б я был вели-икий, как вот отец Нектарий на Эгине, я бы тебе сказал, будешь ты счастлив с нею или нет, сломаешь ты себе голову в машине или нет. А я – ма-а-ленький иерей, что я тебе скажу? Думай головой, молись, решай». Но они всё равно идут! Я не понимаю!

И вот Старец Ефрем замечательно лаконично ответил. Я теперь всем его ответ цитирую. Он сказал:

- Если монах начинает жить как мирянин, самочинно – это неправильно. И если мирянин хочет жить как монах, сняв с себя ответственность и не думая – это ещё более неправильно. Надо как-то стараться им это с любовью объяснять.»

Ещё более неправильно! Вот как, оказывается, дорогие мои соотечественники. А вовсе не добродетель такая: «ой, я всё-всё у батюшки спрашиваю, как скажет, так делаю, только вот не знаю, почему дети больше со мной в церковь идти не хотят!» Ну, потому и не хотят, что чуют подросшие дети, что что-то не то, нездоров бедный папа, который не хочет отвечать за свою семью, чем-то придуманным живёт мама, боящаяся прямо и просто смотреть на жизнь. Да и загнанный толпою на пьедестал батюшка, который послушно на всё отвечает, хоть ведь и не знает по Богу-то, что сказать – с ним-то как? И что ему, бедолаге, делать, когда «они всё равно идут»!?

Проблема, извращение окормления, послушания у нас – я думаю, производная от чего-то еще. Небесполезно нам, людям с российским складом души, заглянуть внутрь и задуматься: от чего именно? Почему всем, кроме русских мирян, понятно, что надо бы думать своей головой? И что это никак не мешает даже монашескому послушанию!

О последнем написано уже слишком много. Теоретически с этой школой добровольного отсечения собственной воли ради живого ощущения воли Христовой всё ясно, и ясно, что без нее монашество неплодоносно. А практически нельзя не признать, что у нас ее, этой школы, пока попросту нет. По той очевидной причине, что ее не может быть там, где нет внутренней свободы. Послушание как таинство монашеской жизни может быть только добровольным и основанным на глубокой внутренней решимости и мужестве. А у нас спокон веку пытаются всё строить на несамостоятельности, страхе, подавлении самого даже желания думать. Это давно у нас началось, причем в грандиозных масштабах нашей великой державы.

Для иллюстрации я чуть было не стала тут отвечать на вопросы, присланные мне из одной женской обители, однако чувствую, что в таком серьезном тоне без перерыва писать непредусмотрительно. Возвращаюсь к праздничному дню в солнечной Греции.

* * *

Кофе в общем зале после трапезы. Почему-то большинство приехавших родственников, если не с Кипра – то из Англии, но «жить бы там не могли» без монастыря в Эссексе. После недлинного праздничного слова Игумена (эквивалент проповеди, которых тут в храме я ни разу не слышала), все приехавшие, попивая свой кофе, тихо беседуют: кто друг с другом, кто с митрополитом, кто с Игуменом или другими отцами, кто с Герондиссой.

Владыка Николаос изучал ядерную физику и стажировался в Америке. Вдруг – решил стать афонским монахом. (Тут об этом говорят как о чем-то само собой разумеющемся. Ну, действительно, как не захотеть стать афонским монахом?!) И стал. Когда он пришел в Симонопетра – (не слишком вдаваясь в рассказы о своих успехах в науке) – Старец Эмилианос сказал: «о, беспокойство нам принес!». Вскоре оказалось, что его как талантливого ученого коллеги отпускать не хотели и разыскивали повсюду. Нашли, и приезжали не раз, но он остался твёрд. Ради епископства ему покидать келью тоже не хотелось. Года четыре назад, после многих лет уговоров, его всё же сделали митрополитом. Он красив, статен, сед (пока всё привычно) и (a somewhat unusual trait for our idea of a bishop, isn’t it? Что-то новенькое для нашего представления о епископе) – подтянут, прост и приветлив. Сам обратился: «А, из России, как необычно, как кстати. Мы с отцами недавно ездили по России: it really impressed all of us! Not the monasteries, of course, but the people, their love, their zeal. Она произвела на нас огромное впечатление. Не монастыри, конечно, а люди, любовь, ревность! И то, что вы восстановили храмы, обители за пятнадцать лет не хуже, чем мы за тридцать – поразительно!» Общаться без переводчика – велие утешение. 

Афонский схииеродиакон Евкарпиос полчаса беседовал через переводчика, как выяснилось, по стеснительности (ему лет двадцать с небольшим). Когда Эммануэлия вдруг упорхнула, мы еще час прекрасно общались по-английски. Он тоже был с мощами св. Магдалины в России в прошлом сентябре. И тоже был сильно impressed. По-настоящему, не для красного словца. Это было видно по тому, как экспрессивно он отвечал на мой вопрос, что же в русских людях его так поразило:

«Ну как же! Да они же готовы по двенадцать часов стоять в очереди, чтобы подойти к святыне! Что Вы! Они входят в храм – и забывают о времени! Как они произносили спаси Господи, когда мы освящали на мощах их иконки и крестики! И ещё: грек в болезни молится о выздоровлении, а русский – о даровании терпения. Это великая разница! Это духовная высота.»

Конечно, всё так. Радостно, что греки, оказалось, и правда нас любят. Я-то, судя по книжкам думала, что у них это скорее «любовь к меньшим братьям», слегка сверху вниз. Ничего подобного: и правда, с почтением, с восхищением говорят о России.

Но нам самим, я думаю, не стоит слишком уж утешаться духовностью перечисленных качеств. «О времени позабыть» нам и правда легко. Орёл над головой полетел – и обед мимо. А терпенье в очередях – так это ж лет семьдесят практики. И далеко-о-о не только к святыням. Такому можно посочувствовать, но не позавидовать. Люди моего поколения и старше ещё помнят, как сперва в очередь встаёшь, а уж потом выясняешь – за чем: «дают что-то!» 

Тут всенощная под Благовещение длилась с семи вечера до двух ночи. Семь часов, из них наверное, час – терирема. (Если кто не знает, уж как объяснить? Попробую идти от того, что вроде бы наше. Есть будничный столповой распев – на один слог один звук: простая, деятельная молитва. А есть большой знаменный – когда в праздник церковная молитва погружает нас (в идеале) в сердечное безмолвие и возводит в созерцание: одно какое-нибудь духовно значимое слово может быть распето «на несколько строк». Это в нашей традиции, дорогие мои соотечественники, не бойтесь, вовсе не новшество какое турецкое. Но мы ведь и этого-то не знаем, в большинстве своем. Есть у нас это, но не помним мы. Некому помнить. Поубивали. А те-ри-рем – это, в добавок к максимальному распеву, ещё добавочные слоги такие, дающие дополнительное поле для выражения чистого, нерассудочного созерцания. Поются себе минут по пять в каждом духовно значимом месте – и созерцай. Служба часа на два дольше. (В Симонопетра праздничная служба длится пятнадцать часов.) Вот что такое те-ри-рем. Для кого-то – глубина постижений. Для другого – труд ножной. Второе рано или поздно возводит к первому. Мама сестры Амфилохии, к примеру,  в прошлом году помирала – и слышала этот самый те-ри-рем. Ангелы, говорит, его тоже поют. И очень радовалась, помирая. Хорошо объяснила?) Так вот, стоят молодые ребята, девушки, поют. Запросто организовали мужской хор из прихожан и отцов, отцы хоть попели вдоволь. Кстати, как только те же напевы зазвучали в мужском исполнении – и текст чётче, и звук мягче как-то, легче слушать. Нет жесткости, которая невольно звучит в напряженности женского тембра. Но это мелочи. Замечательно как эти девчушки без платков и мальчики в выходных костюмах поют Византийские распевы: у нас так специально обученный хор не споёт.

Вообще, полезно бывает не забывать, что у нас с греками гортани разные. То, что мы исполняем как записанные итальянской нотой греческие распевы (a sheer nonsense for a Greek = для грека немыслимо) и со всею искренностью выдаём за византийскую музыку,  бывает и хорошо, и красиво, but it is something quite different (но это нечто иное). А ведь у нас есть свои традиционные распевы, и столповые и праздничные, приспособленные под естественные особенности нашей неюжной гортани.

Что такое «клирос» в нашем понимании сёстры не знают. Аналои книжки поставить – есть; с удобными, не бьющими в глаза лампами. (Это, кстати, единственное использование электроламп в храме.) А особого места, где поют и особо учиненных певчих – не то чтобы нет (есть даже иногда спевки, в которых участвует больше половины сестер, чтобы просмотреть заранее новый распев), но граница между ними и способными из прихожан размыта. При этом фальши (если не очень придираться) не слышно. У Эммануэлии двое подтянутых младших братьев (один из них учится на архитектора) и в очаровательных лохмах сестренка. Все, вместе с мамой (сестрой Герондиссы), на праздник пели.

И вот вся эта служба закончилась в два. По европейскому времени. А по местному-византийскому: к шести утра. И все эти шесть часов люди стояли и молились. Не ходили по храму, не передавали свечи, не чистили подсвечники – просто участвовали в том, о чём пелось. Никто не выходил на улицу. Нет, я не следила. Просто двери вскоре после начала таких служб закрываются и открываются только дважды: после выноса Евангелия, если вдруг кто-то хочет уйти спать, и – после отпуста.

Фрагмент 17.

В это воскресенье все были заняты приемом гостей: праздник обители. И пришлось мне удрать в горы одной. Благословлено мне было пройтись по шоссе, «а то мы будем волноваться, что Вы заблудитесь». Но по шоссе тут ходить невозможно! Каждая проезжающая мимо машина останавливается и улыбающиеся водители спрашивают, не нужно ли подвезти. Сёстры просто так тут по дорогам на ходят. Да, признаться, я и сразу наметила – в горы! И тут пригодился компас, подаренный мне на прошлый день рождения. (Спасибо, друзья, я вас вспоминала!) Все скалы друг на друга похожи, а где было солнце вначале – да кто ж его помнит. И во-от такие птичищи шумно снимаются вдруг из-под твоей тропы! 

Вернулась, слава Богу, к вечерне, проплутав часа четыре. Довольна весьма. И ещё – я видела вдалеке море! Оказывается, оно близко.

 GREECE. JUST MPRESSIONS 5


Сестра Амфилохия разворачивает карту. Она делает это точно так же, как раскрывает словарь: с привычкой быстро извлекать из книги нужное, но достаточно отвлеченное знание.

- Вот – мы. Вот берег, с которого виден Афон. Вот в этот монастырь в самом начале Афона всех пускают, там много святынь. Вот (в Кассандре) – побережье, где тихо-тихо. Нам есть благословение – да берём (синтаксис по типу сербского языка) нашу почтовую машину и втроём едем к морю! На целый день после литургии. Я хочу – да едем два дня: один – к Афону, другий – в тишине да сидим! Да читаем по-русски у моря. Ониро! (- Мечта!)

Счастье! Вот только когда? На шестой неделе нельзя: много общей работы. На Великой – куда ж! На Светлой? 

* * *

Мне не совсем понятна эта установка на совершенную невозможность ни для кого (кроме, конечно же, больных) не участвовать в общих работах. Они посильные, даже весёлые, да. Но почему нельзя иногда для кого-то сделать исключение, например, что надо заниматься русским, преподаватель скоро уедет? Но, наверное, это спасает работающих сестер от огорчения и недовольства, что они «чернь», а «белые люди» поехали на море. Тут такое непредставимо. (Это я начала потихоньку отвечать на вопросы из русской обители.)

Новая рубрика: ответы on-line:

Ни одна сестра не захочет не выйти на эти пангиньи, какое бы искусное и почётное служение ( «послушание» в значении выполняемого монахом дела называется тут служением: дьяконима) она ни несла в обычные дни. Горы зеленого лука и прочей травы чистят под праздник все, включая занимающих высшие монастырские должности, а также боящихся сквозняков стариц, среди которых и родная мама Герондиссы. Только она сама не показывается. Ее почти единственным занятием, насколько понимаю, является молитва за каждого в тишине кельи и слушание приходящих со своими проблемами сестёр. Делается это с их стороны исключительно добровольно, по потребности сердца. Как-то я спросила Эммануэлию: «а если редко приходишь – не потому что не доверяешь или скрытничаешь, а просто потому что вопросов нет, всё мирно и не хочется время отнимать на свою персону?» Она сразу ответила: «Так это наверное самое лучшее, когда такая простота. Но не все же так могут.»

 Во время службы к статисме Герондиссы (возле места епископа) тоже подходят иногда с небольшими вопросами. Мне объяснили, что, например, о причастии не ты сам решаешь, а Герондисса: если не уверен, подходишь к ней и говоришь, в чем загвоздка. Меня по приезде спросили, как часто мне привычно причащаться. Выслушав, сказали: для начала причащайтесь в среду и воскресенье, а там посмотрим. Перед каким-то праздником, выпавшем на другой день сами подошли и передали благословение причаститься и тогда, если хочу. То же перед другими праздниками. В общем, если желаешь – причащаешься практически на всех службах.

О подготовке к причастию – тут весь образ жизни подготовка. Молитвенное правило у каждого своё, но принцип один: бессмысленным считается находиться в монастыре, если ты не наладил пол-ночи (четыре часа до или после полуночи, как тебе легче) стояния перед Богом. Независимо от того, готовишься ты к причастию наутро или нет. Относительно еды, сейчас пост, а не в пост днем едят всё, а вечером перед причащением – постное.

Категорически запрещается причащаться, если ты обижен, рассержен, озлобился и не хочешь с этим расстаться. Если досада на сестру и потому потеряна радость. Как идти к одной в нею Чаше? Христос даёт Свою кровь распинателям – а мы носим к кому-то личную неприязнь? Сердце должно всё простить, какие бы огорчения ни случались. «Если нет лёгкости на сердце – значит, оно занято недовольством? И как причащаться?!»

* * *

Всё это я стала писать в ответ на вопросы, присланные мне одной моей доброй знакомой – сестрой с многолетним опытом монастырской жизни в России. Поразмыслив, я решила, что сами эти вопросы говорят очень о многом, поэтому помещаю их здесь. Они могут послужить контрастным фоном для описываемой мною картины. Если кому-то они покажутся странными, даже гротескными – то хочу подтвердить, что это жизнь наша российская-монастырская такая, странная и гротескная, а вовсе не вопросы и не субъективное видение задавшей их матушки.

Скажи, а есть там «любимчики», которые без конца за кем-то высматривают, строчат доносы? А там есть «белые люди» и «чернь»? А в чем состоит «работа» игумении? Наверняка же не из бесконечных приемов благодетелей и вызывания «на ковер» неугодных, как у нас?  Атмосфера не та, чтобы такое заподозрить. При том, что многие здесь родня Герондиссы. Со всеми как с родней просто, но даже с родней без фамильярности – это монашеский принцип (ещё один, который здесь соблюдается). И потом ещё такая логика: если представить себе, что кто-то приходит и жалуется и это поощряется, значит – она уже не сможет за каждого толком молиться. Потому что какая ж тут любовь? А без любви какая молитва? Да и исторически, вроде бы, нет привычки к доносам: турки – не «свои», не «родная партия»: донос – всегда предательство, никогда не «служение родине». Ведь такие привычки тоже неспроста складываются в народе. Мне вот лет в пять мама родная один раз сказала: «ябедничать – гадко! лучше сдачи дай, а жаловаться – низко!» И мне хватило, я всю жизнь помню, что нельзя опускаться до жалобы: «морду набить» и то благородней. Почему же думать, что эти хорошо воспитанные схимницы глупее меня пятилетней?

Каковы ее методы воспитания? Не знаю, это внутренняя жизнь, в которую я не чувствую права влезать. Но очевидно, что эти «методы» не заключаются ни в тяжести назначаемых работ, ни в их продолжительности. Потому что рабочий день строго определен уставом обители, написанным Старцем Эмилианом и изданным вместе с прочими его рассуждениями по поводу возрождения подвижнического духа отдельным томом, который я тут почитываю. Есть на английском, французском, сербском. На русском пока нет. А рабочий день по времени примерно одинаковый у сестер? Хотя бы приблизительно – какой? Все ли сестры присутствуют за воскресными и праздничными службами? Да. Включая трапезариссу, не знаю, как ей удаётся. А за будничными? Существует ли регламентации относительно частоты причащения? (см.выше) Рабочий день с «после обеда», то есть с 12 или 13, в зависимости от длины службы, до повечерия в 17-00. В субботу малая вечерня в 15 и это конец работе (которая по субботам заключается в уборке помещений. Конечно, в трапезной свой график, но никто тебя туда не поставит «в наказание»: «служения» назначаются каждому в начале года и могут в следующем году остаться без изменений только если ты сам об этом просишь. Трапезарисса схимонахиня Тавифа весела и приветлива, у нее много помощниц. После повечерия НИКОГДА НИКТО не работает, это исключено совершенно и непреложно. Пусть хоть патриарх едет, после 19-30 (звон к безмолвию) НИЧЕГО не будет делаться, а сестры будут предоставлены себе в своих кельях. Бывают, раз в неделю или в две, а в период сбора оливок ежедневно, пангиньи: общие работы, на которые возможен выход в 9 утра. Но никак не в праздник, и никак не выборочно для кого-то: все так все. Тогда вместо повечерия идут мыться и есть. Каковы условия жизни сестер (особенно низших)? Кельи у всех, без исключения, ТОЛЬКО отдельные, по-другому они не понимают: ведь цель монаха – наладить свое беседование с Господом. Если лишить монаха уединения и, что немаловажно, достаточного времени для этого самого уединения – смысл монашества в таком понимании пропадает! Поэтому с повечерия (в Пост оно кончается в 18 или 19, а так раньше) и до утрени (в 4 или 5) ты предоставлен себе. При этом до 19-30 ты можешь общаться или гулять, но после – только быть у себя. Во всем этом, а также в технических удобствах, различия между сестрами – (представь, матушка!) – нет. Горячая вода раз в неделю, ради пангиньи дополнительно. На трапезе, между прочим, тоже всё одинаковое: что у отцов да епископов – то же и с самого что ни на есть другого конца, у послушниц.

А то вспомнилась мне такая сценка из жизни Российской глубинки: посадили меня в N-ской обители возле игуменьи, потому что мантийная а там таких мало, и положили мне на тарелку, кроме всякой всячины – персик! А я гляжу, у послушниц, то есть у большинства – ничего кроме армейской перловки. Я говорю, а почему? Давайте наши персики на всех поделим… Ой, что было! В общем, с тех пор меня там придурковатой считали и больше порядочным гостям старались не показывать. А мантийных тут тоже мало: все схимницы.

Это внешнее, и внутреннее – неужели там в самом деле на главное и центральное место поставлена богоподобная ЛИЧНОСТЬ и связанное с этим понятие о СВОБОДЕ духа, а не служение какой-нибудь социально-религиозной идее, лежащей вне личности? 

Похоже, что так. В России об этом, конечно же, любят поговорить и даже шумят иногда у пивных ларьков – однако писать осмеливаешься только ты, матушка, да оригиналы вроде Достоевского. А тут это всё оговорено правилами монастыря, которые – соблюдаются. (Ведь не всюду законы пишутся только для того, чтобы было что обходить.)

Однако о личности и свободе – в следующих порциях, постепенно.

Порция Девятая 

Ах, как не хочется мне серьёзно писать – ужасно не хочется! И так всё уж слишком серьезно, на самом-то деле: сто человек вокруг тебя живут в полном самоотречении – и радуются! И не ссорятся по поводу того, кто из них в большем самоотречении. И других не пытаются в это самоотречение палкой загнать. Остаются простыми, нормальными, общительными людьми. Вот что хочется обрисовать: как бывает вне нашего груза привычной печали и нарочитой религиозности. Но всплывают вопросы, которые давно уж назрели и просятся в наше сознание, а мы стесняемся, как уж повелось у нас по чрезвычайному уважению к собственному великодержавному достоинству, их четко произнести. И приходится их озвучивать: издалека это проще. Только озвучивать. Отвечать будет – время. Но всё равно получается слишком серьёзно.

А хотелось, чтобы мы просто вместе весело посмеялись, порадовались и что-то через это поняли. Каждый – что-то своё.

Из-за моей несерьёзности уж некоторым увиделось «обмирщение» в том, что я описала. Может быть, в моём тоне и стиле – «обмирщение» и всяческая неблагонадежность? Тогда не спорю. Общаться из келейного уединения в он-лайне – в принципе не монашеская затея. А вот если претензия к Ормилии, то жаль.

Но что я описала? Что вон, рукой подать, море – а на него даже не смотрят. Что за ворота обители никто не выходит, да и вообще они почти всё время закрыты. Что нет никакой личной собственности, даже картину, скажем, подаренную художником-паломником какой-то сестре, она не может принять лично, а должна отнести Герондиссе и повесить в той общей комнате, в какой благословят. Что нет личной переписки, ни телефонов. Что трапеза дважды в день, быстрая как ветер, и в кельях еды никакой. Что службы по три раза в сутки, разбивая сон. Что ночью непременно четыре часа уединенной молитвы – и это ни для кого здесь не формальность, а стержень и проба душевного строя. Что днем между службами каждый прилично загружен. Чем-то посильным, разумеется, без перенапрягов, но никого не увидишь (кроме меня) просто прогуливающимся среди благоухающих деревьев: некогда. И, главное, что при этом – все радостные и лёгкие! Вот это последнее для меня, например, единственный чёткий критерий благодатности этой киновии. Строгость сама по себе меня бы не убедила.

Поэтому и подчеркиваю я радость и лёгкость, которых нам так не хватает! Поэтому и хочу, чтобы мы не боялись смеяться.

Но мне говорят: «схимницы с вилочками и салатиками – признак обмирщения». Про салатики уж я много сказала: их и съесть-то некогда. А про вилочки давайте доведем мысль до конца. Если до монастыря вы были приучены есть аккуратно, то что же, сразу же по принятии схимы вам нужно срочно навыкнуть класть еду в рот пальцами рук? Тогда это будет вполне духовно?

Ещё один верный способ достижения высокой духовности: никогда не мыться.

А главное – поменьше вежливости, культуры, и ни в коем случае друг другу не улыбаться. Ни при каких обстоятельствах.

…Конечно же, дело в моем стиле. Но я пишу не для узко-церковной публики. Для нее уже всё написано.

И всё же придётся, наверное, озвучить ещё один занятный вопрос. Что такое «обмирщение»? Чему оно противопоставлено в нашем сознании? От чего происходит? Что ему подвержено и чем оно опасно?

Фрагмент 19

Замечательное слово: «студириться». Не хочу его потерять. В русском нет специального глагола, обозначающего деятельность аспиранта. В английском тоже нет. И в греческом нет. А вот в языке сестры Амфилохии есть. Она его привезла из Сербии, где четыре года училась, а два – студирилась, и теперь приспосабливает к грамматике того языка, на каком приходится говорить. К русскому, по-моему, оно очень складно пришлось.

- Почему же Вы не студирились? Ведь как хорошо объясняете! У Вас бы легко получилось.

- Такая была эпоха: монастыри открывались! 

- А что ж духовник? Не сказал сначала студириться?

- Мне казалось, это всё лишнее.

- Удивительная у вас страна!

Фрагмент 20 

Заходит в издательский отдел, где сидим мы с Амфилохией, «французская» сестра, и после быстрого разговора по-гречески обе они до слез веселятся, а я разбираю лишь «ну когда ж смерть?» и «сладкая, добрая бабушка Анна!» 

На мой недоумевающий взгляд мне объясняют. «Бабушке Анне», старейшей из сестер, восемьдесят шесть. А сестра Филарети умерла в шестьдесят шесть. Теперь как только бабушка Анна устанет – ложится прямо, складывает ручки и говорит: «вон ведь как Филарети успела! на двадцать лет обогнала! а в монастыре меньше меня!» и лежит, улыбаясь. Полежав так с часок, щиплет себя за руку и разочарованно говорит: «Эх, опять ещё нет!»

Когда бабушку Анну встретишь, она всегда ласково улыбается. Читать не умеет; за это ее еще больше ценят: последняя бабушка из старого мира осталась!

Фрагмент 21

Мне показывают обложку календаря, до боли знакомую (кажется, какая-то брошюра на тему старчества у нас выходила с такой же): на фоне то ли Симонопетра, то ли далеких городских огней сидит седой афонский монах и задумчиво «тянет чётку»:

- Это мой дедушка! Дедушка Галактион!

- Как Галактион? Вы же говорили, что у Вас дедушка – иеромонах Моисей? А другой – монах Хризостом?

- Правильно. То мои родные дедушки. А это – папа Герондиссы.

* * *

Все – монахи! Прямо средневековая Византия какая-то!

Ясно, что это не всюду. Просто монастыри – это связующие центры, куда сходятся нити разных благочестивых семей, в которых действительно очень многие, а в старости и почти все, принимают монашество. Даже в ближайших селениях монашество далеко не для всех понятно. Ясно также, что тон такой простоты – не пример для подражания. Нельзя просто так взять и начать называть чужого дедушку родным: приторно получится. В греческом для обозначения такой безвкусицы есть забавное прилагательное: глюканалатос ???????????? – в котором первая часть означает «сладкий», а вторая «солёный». Пренеприятное сочетание.

Тут они по-настоящему простые какие-то. Все. Без приторности.

Интересно, а за монастырскими стенами как? То есть эта сердечность – от благодати или попросту от обилия солнца? Пока ничего об этом не знаю.

Из Сибири меня попросили описать, какая тут природа. Ну, какая-какая – средиземноморская! Вот на днях обрезали деревья, и я не смогла пройти мимо валявшихся под ногами веток, воткнула их в своей комнате по углам – и они не вянут! Красивые – каждая роскошнее любого букета. Они могут долго без влаги, эти кожистые, твёрдые, как восковые, листья огромных магнолий и «тончайшей работы» кипарисовые кружевные ветви с золотистыми недоспелыми шишками. Но если я стану природу описывать, пожалуй, будет совсем старомодно. Лучше пришлю несловесные фотки, когда будет бесплатный тырнет.

Вот только, по поводу природы, любопытный штрих, подмеченный Амфилохией. В марте – начале апреля (время Поста) горные склоны вокруг покрыты лиловыми анемонами. А с середины апреля – ярко-красными маками. Эти цвета в точности совпадают с цветом, соответственно, великопостного и пасхального церковного облачения.

На горизонте просматривается снежная вершина Олимпа. Да-да, того самого, с ясноокой Девой Палладой и Зевсом-Метателем молний… ой! тут уж не обмирщение! – тут уж на ересь экуменизма, пожалуй, потянет!

Ответы в онлайне:

- Какие книги читают сестры? Читают только вместе или позволительно читать уединенно – что душа требует?

 

 

– Конечно, каждый выбирает для себя чтение, библиотека большая. Эммануэлия запросто цитирует Платона, сетует, что Гомер без перевода лишь в университете доступен, историю знает лучше меня, Солженицына очень прилично… Это что в разговорах всплывало, нарочно я не расспрашивала. Но это показательно, т.к. девушка тут с тринадцати лет, и вряд ли этот багаж у нее с раннего детства. При этом, безоговорочно, всё согласуется с советом Герондиссы. Конечно же, есть круг чтения, входящий, в дополнение к молитве, в непременную «личную программу», занимащую четыре ночных часа: это разного количества чтения из Писания и аскетической литературы самого разного рода, от Житий до научного богословия. Вл. Лосского, Флоровского, еп. Федора Поздеевского, Игнатия Брянчанинова тут, оказывается, читали немало, не говоря уж о П. Нелласе и других греческих богословах. Некоторые сёстры специально получали богословское образование.

Как решается вопрос лечения больных? Могут ли сказать сестре, надорвавшей здоровье на тяжелом послушании – «езжай лечись куда хочешь, тут тебе не санаторий!»?

 

– Исключено абсолютно! Такое бы их впечатлило не меньше «Гулага». Медицинский диагностический центр я описывала, больничный корпус, возле которого стараются соблюдать тишину, упоминала. Двое сестёр дантисты, и двое – терапевты, причем за каждой закреплено по пятьдесят сестёр, которые непременно обязаны к ним обращаться при малейшем недомогании.

Существует ли крупномасштабная «текучка кадров», как у нас? – Нет. Видела фотографии двадцати-  и тридцатилетней давности (ещё черно-белые): нынешние бабушки-старицы – молодые. То и дело выясняется, что совсем юно выглядящие тридцатилетние схимницы тут уже лет по двенадцать, а в постриге – по восемь. Есть те, кто обитель начинали в середине семидесятых. (Тоже, кстати, с нуля.) То есть все здесь, кто жив. Или похоронены здесь, а их улыбающиеся фотографии висят в рамках на стенах в местах их любимых «служений».

Если кто не уверен, что он хочет остаться навсегда, его не постригают. Некоторые живут тут годами, делают что-то полезное, молятся, иногда уезжают домой, одежду носят исключительно мирскую, никаких подрясников и платков: именно для того, чтобы подчеркнуть их свободу уйти, т.к. они ещё свой выбор не сделали. Никто никого не торопит. Еще раз повторюсь: необходимым и достаточным мотивом принятия пострига здесь считается исключительно однозначная, испытанная годами решимость жить в духе обители, сопровождающаяся благодатной радостью, тоже годами. Все – окормляющие и окормляемые – так или иначе последователи и Старца Эмилиана не имеют разногласий во взгляде на цели и способы монашествования.

В Греции существуют другие типы монастырей, кроме общежительных? Ведь русские до смерти любят шаблонность, на всякий случай даже, кажется, запретили всё, кроме общежитий. А ведь существование всяких промежуточных форм исторически оправдано и кому-то нужно.

Да, запретили. Только общежительной-то как раз формы монашества у нас вовсе и нету. Нигде. Ни в одном монастыре. Как понимают киновию здесь, я имею в виду. Это как нельзя ярко показывают уже заданные тобою вопросы. А можно и многие другие задать. Только тяжелая это тема и не всем приятная.

То, что у нас есть под названием общежитий – это нечто вроде идиоритмических (своекоштных) монастырей в чрезвычайно плохом исполнении. Идиоритмическое жительство в Греции есть кое-где, но школа Старца Эмилиана, как и последователи преп. Иосифа Исихаста, видят возможность возрождения духовного смысла монашества именно через киновии.

Есть здесь и «тайное» монашество. Почти в нашем старом добром понимании, что у себя дома живут отдельные сильные личности, имеющие постриг, и несут свой подвиг как Бог им даёт, о чем знает только их духовник. Обычно они не молоды. Хотя бывает по разному, это случаи индивидуальные, на них нету «уставов». Есть, правда, одна общая, принятая ими всеми черта: одеваются они так, чтобы не выделяться и не провоцировать благочестивых христиан относиться к себе как к лицам духовным. Об этом типе монашества мне подробно рассказал афонский иеродиакон. Он считает его труднее монастырского.

* * *

Вот написала я тебе, матушка, ответы о монастырской жизни и серьёзно подозреваю, что ты бы вполне подписалась под следующим отзывом, взятом из письма одной вдумчивой первокурсницы из Питера. Хотя она читала пока лишь первые порции: «У меня возникло впечатление, что читала я утопию, имеющую еле уловимую связь с реальностью. Как-то мой мозг не привык к такой идеальной картине реала. Кажется, что такого просто не может быть. Разве так бывает на самом деле? – невольно возникает вопрос. Почему-то моей голове гораздо проще представить воплощение антиутопии, нежели утопии.»

Ну, антиутопию просто мы уже пережили. Да так глубоко, что даже, вон, наши дети ещё под впечатлением. Я бы и сама подписалась под словами моей молодой собеседницы, честное слово! Вот именно с таким ощущением «идеальной картины реала», представленной мне для чего-то Провидением в данной точке моей духовной истории, я тут и живу. И с тем же вопросом. Однако даже там, в суровом и взыскательном Питере, та же студентка просит писать дальше, потому что а вдруг эти записки «помогут людям понять, как воспринимать веру, окружающий мир и себя, чтобы вера не мучила и не была бессмысленной и обременительной, а помогала жить и давала силы поддерживать друг друга».

И правда – а вдруг? Потому что ведь не «поучения» нам нужны, и не «примеры для подражания», нет! Подражать такому, скажем, монастырю нынче у нас – невозможно! По сотне причин. Но образ, «словесное фото», простое свидетельство о возможности иного – легкого, ясного, простого – мироощущения, при этом глубоко христианского без всяких оговорок, - такое свидетельство небесполезно, думаю, не только для монашествующих.

Но ведь «фотографируем» мы не всё же подряд! Отсюда, вероятно, и ощущение утопии. Мои зарисовки – «фотографии», снимки с реальности, сделанные так, чтобы в картинках показать существенные моменты настроения этой духовной и культурной среды. Фотографии, а не видеосъемка, фиксирующая всё подряд. Зачем?

Порция Десятая 

Удивительный день сегодня. С начала недели меня напугали работой, дескать, на шестой седмице сплошные пангиньи, будете ли с нами готовиться к Пасхе? Я, спрятав в карман свою нелюбовь к хозяйственным хлопотам, сказала: «конечно!» И вот, дожили до пятницы – и так я и не понадобилась. В пятницу после трапезы – всё, идём уже на пангинью – вдруг… подбегает сестра говорит что-то быстро по-гречески, и тут же Эммануэлия мне: «Э! программа сменилась! Сегодня Геронда может принять Вас на исповедь. Если Вы, конечно, не передумали?» (Исповедь Геронде – не столько перечисление грехов (мелочи открываются Герондиссе ежедневно), сколько раскрытие, выверение настроений сердца. Для гостей она не обязательна, по желанию. Тем более, что переводчик нужен.) И – часа два мне дали просто собраться с мыслями. Потом отвели к Геронде и усадили напротив него. Сперва о внешнем (конечно же, о российском монашестве), потом о внутреннем – так же, продолжая просто беседовать, сидя в плетеных соломенных креслах. Живой, адекватный, толковый разговор. Линейный переводчик, я поняла, должен непременно (шуткаJ) быть монахом: то есть иметь школу непривношения своего суда и культуру априорного уважения к другому, независимо от его в настоящий момент являемых качеств. Легко, когда есть такой переводчик! Как легко было бы, если бы все были – в этом смысле – монахами.

Когда же я достала записанные «конкретные грехи», Геронда вдруг сказал: «А сейчас Эммануэлия выйдет, и Вы мне их так прочтете, немножко-то я по-английски понимаю».

Почему-то, когда вышли от Геронды, не только ужин, но и повечерие было далеко позади: солнце садилось. Вот неожиданность! Однако, ужин на этот раз (поскольку был пропущен не самочинно, а в беседе с духовником) был предложен нам в архондарике.

* * * 

В беседе я впервые заметила, что Геронда Игумен Элисеос и правда похож на про-Игумена Эмилиана, чей улыбающийся портрет можно тут видеть повсюду. Не чертами лица, а – улыбкой, худобой, расположением, простотой. Очень внимательно слушает. Ответы на более личные вопросы предваряет фразой: «Если мне позволено сказать…» А общее примерно так: 

В России пока монастырское монашество только подготавливается. Но оно будет: у вас есть прекрасные люди, и много! Мы – горстка, а вас очень много. Нам поэтому и легче наладить тут монастырь: мы все друг друга знаем, все как большая семья, что – Халкидики! А у вас – грандиозные масштабы. И Вы хотите всё прямо сразу? Стройка, правильно, это еще не вполне монастырь. Но и эти труды зачтутся, и эти монахи, хоть они тянули несвойственную им жизнь, любимы Господом. А на этом фундаменте, не сразу, постепенно, Господь возродит монашеский дух.

Нужно запомнить некоторые характерные ошибки, чтобы их больше не повторять. Первая – излишняя зависимость монастырей от епископов. Не должен епископ касаться внутреннего устроения монастыря, должно быть доверие к наместнику, к игумении, чтобы оставлять на их усмотрение вопросы внутренней жизни братии. Вторая – административно-хозяйственный подход к открытию обителей. Нет: монастырь нельзя взять и «открыть», он должен органично вырасти сам, вокруг того, кто наладил молитву. Вот этих ошибок не повторять, и у вас будет монашество. Не сразу. Это от Бога приходит. Очень и очень постепенно.

Не надо принимать в монастырь, лишь бы побольше народу. Такие монастыри и так есть. Должен же где-то быть и монастырь для молитвы. В каждом монастыре (этого нельзя не заметить) – разное настроение, разный дух. Это зависит от того, вокруг кого он образовался. Пришедший должен выбрать, полюбить, почувствовать для себя родным данного игумена. Несродный по духу человек, пусть и хороший, и достойный монах, не сможет влиться в обитель и не будет радости. Каждый должен найти своё место. И пусть будет выбор, а не повсюду одинаково.

Монаха кормит ночь: если кто не хочет питаться ночной молитвой – не надо ему в монастырь, Бог на всяком месте спасает. Монастырь – для того, чтобы создать условия желающим жить сугубой молитвой, которая питается бдением и тихой, незаметной для глаз жертвенностью.

Такая молитва – питает душу и наполняет ее радостью. А без нее монашество, конечно, будет подавленным, тяжким. Монашество для тех, кто черпает радость в ночной молитве.

Как же насчет нашего всегдашнего опасения «как бы не замолился»? Так не надо монастырь превращать в психбольницу, и будет порядок. Зачем всех способных к строительно-ремонтным работам сразу «записывать» в братию и выдавать чётки? А критерий правильной молитвы – радость сердца, независимая от чего-либо «здесь».

Фрагмент 22

Кстати, о чётках. Эммануэлия:

- Читала о русском старце (забыла о ком), замечательный! Всё время в молитве. Как-то позабыл четки и говорит, ой, это не к добру!

- И как Вам это понравилось?

- Что, книжка? Очень! Я люблю жития русских святых.

- Да нет, этот взгляд на важность иметь в руках чётки.

- А, ну, странно, конечно.

- Мне как-то ближе другой подход. Что чётки помогают на первых порах, но если ты слишком долго всё с ними да с ними – значит, нет у тебя внутренней молитвы! Мне вот они ещё помогают. Но я не пугаюсь, если их нет с собой – их отсутствие тоже может напоминать о  молитве.

- Вот поэтому мы их с собой и не носим. Они – орудие, отсчитать в келье положенное число поклонов. А постоянную молитву – зачем считать?

* * *

Пангинья застала меня лишь на пару часов в субботу. Упаковывали для отправки на Афон испеченные вчера цуреки – куличики. Такие общие работы – возможность познакомиться, пообщаться. Сестра Евфимия, девушки из Сирии. Немка Мария в школе учила русский принудительно; общаться предпочитает на английском; в Салониках учит греческий. Полька Наташа –  филолог, из православной семьи, бывает в России, рассказала мне по-русски порцию ужасов о своей сестре – монахине в Дивеево.

- Как же она там живет?

- А ей думать некогда, это спасает: отработала – и отключилась. Какой там – молитва! Как машина! У нас, правда, пока немногим лучше.

 Митрополит Савва в Польше хочет устроить новую обитель по подобию Ормилии. Дай Бог!

* * *

Вход Господень в Иерусалим. Всенощная с 20-00 до четверть второго. Все очень радостные. Я постепенно перестаю этому удивляться. Мне тоже после вчерашней исповеди-беседы до сих пор радостно. Где вербы, где пальмы, а тут после Утреннего евангелия Геронда вручает – кресты, сплетенные из лавра. И крест, и лавр – символ победы: соответственно над смертью и миром, благодаря завершенной Четыредесятнице. Довольно логично. Этот лавр пахнет весенней свежестью, видимо пряный кулинарный привкус он приобретает позже. На Литургию приходят с этими лаврами, даже кадят священники с ними в руках.

Фрагмент 23.

Необычное впечатление, когда вдруг слышишь правильную русскую речь от человека, с которым привычно общаться на другом языке. Тем более для меня тут иностранный – греческий; свой, простой и понятный – английский. А русский – какая-то экзотика! И вдруг Эммануэлия по окончании Всенощной без всякого акцента приветствует меня с праздником! Мозги не сразу реагируют: сперва отвечаю, потом удивляюсь. Вообще ощутимая относительность всего: времени, языка, обычаев – полезнейший для души опыт! Дабы пребыло непоколебимое…

* * *

Ходила сегодня поглядеть «хозяйство», the farming house. Там пожилая сестра, умеющая заботиться о животных, проводит целый день, это такой хутор, на котором она добровольно живет уже двадцать пять лет.

- Что, так и занимаетесь всю свою жизнь в монастыре только овцами?

- Да нет, первые годы я помощницей Герондиссы была. А потом попросила сюда меня насовсем перевести.

Ей так нравится. В выходные тут резвится целая куча ее племянников, устроены для детей качели, волейбольная сетка. Эммануэлия относится к ней с почтением и вспоминает, как маленькой она сюда прибегала играть и каждый раз поднимала рёв, когда ее уводили домой. Топала ногами и хотела стать монахиней.

Куры – как в зоопарке, кто пушистый, кто хохлатый, кто хвостатый. Овцы – красавицы! Французская порода с розовыми носами и светлыми глазами, а греческая, как положено: большие темные глаза и точеный профиль. И – музыкальность, конечно же. От пасущегося стада доносится перезвон самых разных колокольчиков, почему-то без диссонансов, воздух наполнен музыкой.

- А, да, я побольше колокольчиков сегодня на них одела: потому что праздник!

- То есть эти колокольчики не имеют практической цели, только для музыки?

- Да нет, они чтобы овцы не терялись. Но у меня есть еще дополнительные, праздничные.

Как-то странно всё это, дорогие товарищи, не правда ли? Вот потрудилась бы у нас на коровнике, не до музыки было бы! Света белого бы не взвидела, а то, ишь - колокольчики специальные! Обмирщение одно, прямо сказать. Вот доила бы одна да навоз выгребала бы месяцами вместо заутрени, без причастия, как недостойная – вот это настоящее, наше монашество, по Павке Корчагину… И то правда, не знают тут такой жертвенности. Пока не было условий нормально по-человечески всё организовать – просто не заводили овец. А когда смогли себе позволить, тогда и хозяйством обзавелись. Спокойно, в радость и сестрам, и овцам. Вовсе не вся работа на этой «ферме» лежит на заведующей ею сестре. Ага, подумают наши сестры, на чернорабочих из вечных послушниц, впавших в немилость! Ничего подобного. Для тяжелых работ есть наемные рабочие. Сыр делают другие сестры, тоже без всяких авралов. Всё соразмерено, чтобы было время отдохнуть и к ночи оставались силы и для служб, и для келейного правила. От дневных служб сестра Евергетини (Благоделательница) в будни освобождена, однако Литургия – ночью.


Sister Nina GREECE. JUST MPRESSIONS 10
Апр. 13, 2007 | 05:46 pm

Великая Седмица

Замечательно это придумано: всю неделю день за днем, шаг за шагом следовать по описанным в евангелиях событиям за Христом и – незаметно для самого себя – оказаться на Голгофе. Хотя бы из сочувствия, со-переживания Христу. Седенькая бабушка (без платочка) вдруг повернулась ко мне из соседней стасидии и сказала (на примитивном английском): «Step by step I knew Him as my God. First I just felt compassion. = Он постепенно для меня стал не просто человеком, но – Богом. Сперва было просто сострадание». Потому что просто так кто ж захочет на крест? А без этого всё остаётся теорией.

Вспоминаются ещё «апофтегмы» аввы Элисея. (Апофтегма – высказывание).

Апофтегма первая (в английском переводе сестры Просдоки): The state of searching God is already the state of finding Him. Поиск, устремленность к Богу – уже обретение Его.

Не странно ли? Ведь  состояние поиска и даже – потери благодати так остро противопоставлено в аскетической литературе состоянию осияния, блаженства? Но я потому и не перевожу дословно «состояние поиска», «состояние обретения»: это не переживания а – сама обращенность к Богу, независимо от ощущений в данный момент.

Апофтегма вторая:  The state of expectation is necessary. We express it by going to church. Необходимо пребывать в ожидании. Оно для нас выражается участием в богослужениях. Даже если мы не всё понимаем, не во всем вполне участвуем умом – приходом в храм мы выражаем своё ожидание Бога.

Апофтегма третья: God comes and takes passions from you. Приходит Бог и исчезают все страсти.

Это происходит со многими к концу участия в Великой седмице. Наступает покой, блаженство тишины в Боге. Не так, как мы обыкновенно думаем, что вот, «я очистился, я победил в себе то и то», а просто приходит Бог и показывает состояние обновления.

Апофтегма четвертая:  He is always the One Who comes, Благословен грядущий во имя Господне. Всегда Он – приходящий, нам надо только принять, принять ради истины: во имя Господне.

Christ is the One Who was, is and will be the Only One coming in the name of the Lord. Только Христос был, есть и будет Тем, Кто приходит и «во имя Господне», т.е. возвращая нас Богу.

Как – участием в Его настроении и Его жертве.

Апофтегма пятая и самая малоприятная. Are we really empty to be able to accept Christ coming? Правда ли мы умерли для всего своего, чтобы принять приходящего Христа (воскресение души для Бога)?

Апофтегма-пожелание: Let Christ give all of you to feel the taste of Resurrection. Not yet resurrect, which is possible only for those who has died for themselves, but to feel the taste of it. This is given to everyone praying. Дай Бог каждому почувствовать вкус воскресения. Не то чтобы воскреснуть, что возможно только тем, кто мертв для себя, но – ощутить вкус воскресения. Это даётся каждому молящемуся.

 И вот люди об этом помнят, этим живут, а всё при этом идет своим чередом.

Фрагмент 24. 

В понедельник на работе не было мне стульца и нашла я себе пенёк. Сижу на пеньке, участвую в покраске нескольких тысяч яиц. Участвуют также нарядно одетые дети, множество, самых разных возрастов: для них это праздник. Пятилетняя девочка подходит, внимательно изучает со всех сторон мой пенёк. Улыбается и говорит:

- Μιλάτε Ελλινικά;  (Вы говорите по-гречески?)

- Δεν  – говорю – μιλάω (Нет). Κορίτσα μου (деточка) – говорю. Στιν Ροσία (из России) – говорю.

В общем, всё, что знаю по-гречески, ей выложила. Она с удивлением так на меня посмотрела, потом ещё раз оглядела пенёк и просияла:

 

- Α, καταλαβαίνω! Είνει το ροσσικά καρέκλα! (А, поняла! Это – русский стульчик!)

Фрагмент 25.

Заслышав моё специально выученное καθίστε παρακαλώ (садитесь, пожалуйста), сестра Августина радостно перешла на греческий. Я грустно произнесла ещё одну заученную фразу:

- Повторите, пожалуйста?

- А, я думала, Вы уже заговорили. (Интересно, как она это себе представляет? Взяла – и заговорила?)

- Да нет, сил не хватает, я занимаюсь только в Вашем присутствии. Уж – дома.

- Dum spiro spero!  (=Пока живу – надеюсь!)

- Spero – надеюсь? (записываю по-гречески!)

- Совершенно верно. Только это латынь: уберите омегу.

А ведь учила же и я когда-то латынь, и поговорку эту учила. Почему голова тут как-то особенно жёстко отказывает, до полного иногда идиотизма? Вот у нее же не отказывает, хотя она тут с первого дня, в этом режиме каждодневных ночных служб, да и лет ей побольше…

* * *

Смоковница, которая засохла от обращенного к ней слова идущего в Иерусалим Христа, представлялась мне кустиком. Не знаю почему: наверное, потому что она даже по высоте воспринималась «ниже» Человека. Тут вот они повсюду растут: вроде крупных, узловатых яблонь, но крепче, решительнее, more vigorous, лучше не скажешь: наполненное жизнью, силой дерево.

* * *

По ночам, когда идешь к Утрене, страшно кричат птицы, которые называются κλαψοπούλι (κλαίω – кричу, плачу): «крикоптицы». В Великую Среду их вопли звучали вполне уместно, подчеркивая черноту ночи, в которую ушел Иуда и так где-то в ней и остался навечно. Страшно за себя. Ведь Иуда, этот образчик греха, если задуматься, мало чем от нас отличается. Особенно после благополучно пройденной школы сталинизма. У Иуды еще была совесть. А у нас было в норме: продал соседа, в его комнату поселился и – порядок! Потому что была «высокая» идеология: т. е. такая, которая, подменяя совесть, даже подлости придаёт «высший смысл».

* * *

Из одного письма: «…Лёгкость души - от чего она зависит? А не может ли отсутствие ее у нас быть связано с тем, что здесь была очень сильна идеология, а сейчас религию (осознанно или неосознанно) пытаются ставить на ее место?» Да, это так и это – страшная ошибка! Еще один перевёртыш нашего больного сознания. Говорят: «идеология необходима государству!» Кто бы спорил. Но подлинная, позитивная идеология (ведь речь о ней чаще всего заводят сейчас именно «с христианских позиций») может быть только естественным следствием искренней веры, это не «надстройка» над бытием нашего духа, нашей совести, нашего личного отношения к происходящему, а, скорее, их функция, а ещё точнее – её производная. Если же она смешивается в верой, а то и заменяет её собой, то превращается в лозунги, подменяющие совесть и ответственность, и делается рычагом, уводящим человека от Христа – прочь «в светлое будущее».

* * *

Дважды в год – перед Пасхой и перед Рождеством – две-три сестры из Ормилии садятся в машину (фургон, чтобы поместились «подарки»: овечий сыр в десятилитровых канистрах, яйца, всякие вкусности в количестве «на весь монастырь» и даже аккуратно запакованные в целлофан мешки с картошкой) и едут в окрестные монастыри, победнее и помалочисленнее. Великий Четверток – праздник, все причастники, все едины – подходящий день.

Недалеко за деревней Ватопеди – епархиальный мужской монастырь Арсения Фарасского (город в Каппадокии), очень почитающегося тут чудотворца. (Он вовсе не древний: он сам крестил будущего известного старца Паисия). Двенадцать братьев, службы круглый год ежедневно (вопрос об этом был встречен недоумением: а разве может быть иначе). В основном заняты службами и священническими заботами о населении. Изящный, хотя и небогатый храм с крошечными боковыми приделами, в одном из которых крестильня с купелью для взрослых. Гостиница на 20 человек, только для мужчин. Великолепный обзор: это небольшой пятачок наверху горы. Обитель, хоть и епархиальная, но новая, с середины восьмидесятых.

Немного подальше женский монастырь Иоанна Предтечи. Около сорока сестер. Устроили в конце семидесятых обитель, собравшись вокруг своего духовника, иеромонаха Георгия, который до этого жил тут в молитвенном уединении. (Батюшка, со спокойным, добрым лицом, выходил на минутку благословить нас. Здоровье всё меньше позволяет ему служить. Службы, однако, всё равно весь год ежедневные, литургия раза четыре в неделю, при помощи другого священника.) Все – последователи старца Паисия. Когда любимый наставник приезжал, то затопал ногами и разбил рамку с собственным портретом. Как только он уехал, рамку сделали новую.

Пять сестер пришли с нами посидеть, порасспрашивать о России: интересно. Все средних лет, тихие, спокойные, искренне радующиеся и печалующиеся. Настроение (το φρόνημα του Γερόντα) немножко иное, чем в Ормилии, менее дерзновенное что ли. Платки закулёманы по-старо-гречески (как под турками было, объяснила мне позже Э.): едва нос и глаза видны. Но это хорошие, добрые глаза.

Вспоминали сестру Филарети: еще не знали сёстры Паисиевские, что она умерла. Вздыхали, просили рассказать, как она жила, и сестра Фавория (водитель с 70 года) припомнила множество и пугающих, и забавных эпизодов из жизни своей подруги. Забавных просто потому, что рассказаны с юмором. Это необходимо, потому что иначе страшновато от строгости к себе и непримиримости ко всему встающему на пути решившей двадцать лет назад изменить свою жизнь начальницы Олимпийских бортпроводниц.

Никого из прежних знакомых, включая сестру-близнеца, она категорически не принимала, даже когда Герондисса ее об этом просила. И лукуму им выносить не велела, чтоб не повадно было ездить. (Лукум, конечно же, всё равно выносили.) К сестрам же, напротив, проявляла чрезмерную кротость и почти непрестанно имела слёзы. Четыре года прожила с сёстрами, пятнадцать в отшельничестве, и около года в больничном корпусе.

Еще в разговоре всплыло, что Ормилианки (все!) не имеют кроватей, ни даже матрацев, а спят на полу, в теплой одежде, подстелив одеяло. Если здоровье не позволяет, можно – деревянное ложе. (Так вот почему, если даже слегка заболеют, их помещают в больничный корпус. Надо сказать, тут по ночам в комнатах холодно, кроме лета.) Зато «удобства» (вода и туалет) в каждой келье свои. Отсутствию кроватей подивились даже Паисиевские сёстры.

Но больше всего они удивились моим рассказам про то, что в России не принято (за редким исключением) устраивать отдельные – (да нет, не туалеты) – кельи! в женских монастырях: «Но это же нужно совершенными быть – чтобы жить без уединения и соблюдать молитвенный строй! Неужели ж они не обсуждают ничего, не общаются, живя в одной комнате, а молятся, будто никого вокруг нет? Они – совершенные!»

Насчет того, что «Батюшка Серафим не велел женщинам по одной жить», это ясно, кто и когда придумал. И зачем: место сэкономить. И потом, ведь завидно же, когда кто лучше тебя живёт, вот и хватаемся сразу за привычное наше советское «не положено!» А уж идеологию подвести – это мы как-нибудь да сумеем. Если будет необходимо, мы и Антония Великого так переиздадим, что там только про коммунистические идеалы будет написано.

По пути попалось нам – море! Сестер оно как-то не впечатляет, но ради меня сделали остановку и посидели на пустом еще берегу (слава Богу, не сезон). Я побродила по колено в воде, собирая гладкие камушки: как в детстве.

Спросила сестру Фаворию, которая была в числе тех just young girls (=просто девчонок), которые открывали обитель: почему выбрали именно эту Герондиссу? (ведь она была одной из них, даже не старшей по возрасту, и – что поразительно – даже не чадом отца Эмилиана, в отличие от всех остальных. Она тогда только что закончила педагогический.)

- Вы знаете, она была человеком, рядом с которым чувствуешь защищенность. Спокойно и надежно, будто всё точно правильно и как надо. Нам всем (нас было человек двадцать) этого не хватало. А она всегда спокойно, радостно поговорит – и сомнений нет! Какая-то чувствовалась любовь, без различий, ко всем. Мы собрались и говорим Старцу: «хотим свой монастырь» (мы думали – это значит, только молиться целыми днями и больше ничего не знать). Он говорит: «Выбирайте из вас себе старшую.» Мы все, без колебаний, говорим: «Фотиния будет!» (А она об этом не знала, мы еще долго потом ее уговаривали.) Он говорит: «Да у нее же духовник другой.» Мы говорим: «Ничего! Мы ее с Вами познакомим, и всё устроится.» Познакомили, и – решили.

Сперва два года жили в Афинах, просто снимая квартиры, ходя на работу, кто уж как устроился, чтобы прожить. Но Фотиния уже была у нас Герондиссой: мы жили единой семьей, она нас благословляла, мы целовали ей руку. Эти годы были необходимы, чтобы научиться, что такое вообще монастырь, и присмотреться, привыкнуть друг к другу. Ежедневно ходили на монастырские службы в Афинах. Потом еще жили в Метеорах, ведь большинство из нас, как и Герондисса – из одного местечка радом с этой обителью. А потом Геронда как-то устроил, было куплено это место, разорённая пустая Ормилия, и тогда он совершил постриги, сперва Герондиссы, потом нас всех.»

Стоит также напомнить, в утешение многим, что лет десять жили, почти как у нас бывает, в условиях стройки и разных бытовых неудобств; фотографии Ормилии 70ых очень похожи (мерою запустения) на, скажем, весьма памятную мне Оптину конца 80ых. Храм, кельи, многие другие постройки – всё выстроено заново, на пустом месте, даже не пытаясь восстановить прежнее, а просто по проекту, предложенному отцом Эмилианом. Был только один полужилой корпус. Была бедность и неустроенность. Приходилось и в тесноте жить, и «молиться где-то по углам». Было всё как у нас. Не было только возведения этого в норму.

«Герондисса нам всё время напоминала: наша цель – не стены отстроить, а наладить духовную жизнь. Будет любовь и молитва – стены устроятся.»

* * *

Свечи в Великий Пяток со службы домой не несут. Несут в самую Пасху. Но служба Великого Пятка хороша. Утреня с чтением Двенадцати Евангелий ночью, с трёх до семи. Великие Часы и Вечерня с выносом плащаницы с 11 до 15. Все тексты читаются и поются очень внятно. (Особенно когда следишь по книжкам на трех языках!)

Чин стояния у Креста, а затем выноса плащаницы отличается большей, чем у нас, наглядностью. После четвертого евангелия устанавливается на середину крест. Сперва без распятия, но зато с длинной нижней перекладиной. Следующий шаг – в прямом соответствии с читаемыми евангелиями – на этот «каркас» надевается изнесённый из алтаря другой крест-распятие, а нелепая нижняя перекладина оказывается подставкой для двух икон: Богородицы и Иоанна Богослова. «Будем стоять перед Крестом! не опаздывайте» - заранее ожидали этого предстояния сёстры. Когда же «свершилось» и Иосиф Аримафей «испросил тело Иисусово» –накладная часть снимается и крест опять остаётся «пустым», а иконописные фигуры Богоматери и Ученика продолжают ему предстоять. Следующий шаг – выносится плащаница и полагается в центре. 

Стихиры поются медленно и с канонархом. Я припоминала славянский, глядя в греческий текст, поскольку на английском молиться душа моя протестует. То есть просто высказать Богу что-то своё, пожалуйста, на английском, на русском, на каком угодно, лучше и вовсе без слов. А вот стихиры… Надо будет ещё раз посмотреть все эти тексты и написать что-нибудь, на примерах показывающее богатство славянской Триоди (если не по точности, то по красоте мало уступающей греческому оригиналу) – и обеднение, а порой и смехотворную профанность современных переводов (английского, русского, говорят, и разговорного греческого).

Я не хочу сказать, что английский перевод плох, нет! Он может быть хорош настолько, что лучше на этом языке и не скажешь. Это вот как раз славянский перевод подчас мог бы быть лучше. Но если привыкнуть к поэтической ёмкости славянской (и тем более греческой) Триоди, то её не хватает: просто потому что её НЕВОЗМОЖНО передать на современном, научном или бытовом языке. Те же подобранные переводчиком обороты прекрасно прозвучат в богословских рассуждениях, в простом разговоре. И даже лучше, чем архаика славянизмов. Но поэзия службы требует своего языка.

* * *

При выходе из храма после вечерни (около четырёх) учинённая сестра сказала мне, что для того, чтобы совсем ничего не вкушать в этот день, я могу взять специальное благословение Герондиссы, либо – могу пройти в трапезную и съесть рисовый суп и яблоко. В трапезной я нашла человек тридцать, к которым с радостью присоединилась. Хорошо, однако, что специальное благословение требуется для того, чтобы НЕ поесть, а не наоборот.

Великий Пяток – все по кельям. Никто ничего от тебя не ждет. Только ночью, в три, опять быть на утрене Великой Субботы.

* * *

А вот в Великую Субботу после Литургии и трапезы, закончившейся к часу, меня спросили, хочу ли я помогать в подготовке к завтрашним празднествам. И я, впервые за всё пребывание здесь, сказала, что не хочу. Что хочу посидеть у себя с книгами: пока я следила за текстом по ходу службы многое показалось мне интересным и охота сравнить. Меня поняли, и вот я – в тишине. Внутренней. За окном на дереве – оглушительные воробьи! Почему греческие воробьи громче наших? Сидят на голой смоковнице (сегодня заметила на ней первые листья, это позднее дерево) и галдят. Ничуть, конечно же, не мешая.

Есть такая особенная тишина – покой Великой Субботы. Настоящие христиане, наверное, всегда носят внутри что-то подобное. А в этот день, после погружения шаг за шагом в смысл чтений и служб всей недели, каждый входит в этот покой, в возможной для него мере. Участие в упокоении после вчерашнего креста? Но, постойте, тогда значит – это и есть то, чего мы желаем нашим умершим: тишины духа в обновленном мире? И никакая это не неподвижность и не отсутствие жизни: наоборот, полнота.

Но это не объяснить, пока человек хоть отчасти, хотя бы раз в год, сам в это не войдёт.

Только в этом вхождении в особое мироощущение человека, причастного Христу, я вижу ответ на часто звучащий вопрос: зачем длинные службы? Почему нельзя просто почитать Библию дома, и зачем обязательно вставать ночью? Можно и дома, можно и днём. Но, во-первых, общая молитва «поднимает и несёт за собой», в нужное измерение. А во-вторых, чтение сработает в том случае, ЕСЛИ оно питается не простым любопытством, а участием в Пути (ср.: Я есмь Путь, и Истина, и Жизнь), и если крест и умирание на нем присутствует в жизни как-то ещё. Без усилия не только рассудка, но всего нашего существа христианство остаётся непонятым.

* * *

Который год повторяю ту же ошибку: вместо того, чтобы погрузиться в текст накануне, вспоминаю о его красоте только на службе и решаю дома влезть в его тонкости. Но – (всё по тому же свойству богослужебных дней «уводить за собой» и изменять, уводя) – по исполнении дня и причастии уже не хочется возвращаться назад, во вчера. Не в смысле «лень» (лень было накануне) а потому что ты уже в ином состоянии. Из Великой Субботы – обратно на крест, это насилие над природой. (Не поэтому ли так редко дано нам общение с теми, кто уже там?)

Что-то по текстам всё-таки «накопала». Но это – для отдельной статейки.

* * *

Вот что мне нравится у нас больше – это служба Великой Субботы. При условии достойного и внимательного, конечно же, исполнения. Тут сперва сплошняком прочитывается 17я кафизма, а потом бодро и быстро поются Lamentations (тропари на погребение Господне, которые у нас чередуются с псаломскими строчками), причем всего около девяноста. Это жаль. Я следила по славянской триоди и успела прочесть лишь половину. Нет и особых напевов: «Благообразный Иосиф» и т. п. звучит обыкновенно, как любой тропарь второго гласа. (Не надо только представлять себе ту бравую мажорную мелодию, что в нашем нынешнем «обиходе» называется «глас второй»). После торжественной роскоши обычных в Москве распевов Великой Субботы, такой деловой подход огорчает.

Но если не сравнивать, служба всё же даёт ощущение цельности и полноты. Всем раздаются ксерокопии Lamentations и все поют. Дети тоже. (Представляю, как поморщилась наша многострадальная псаломщица Дуся! Сочувствую. J Но они тут поют, а не вопят, я тоже не думала, что это возможно. Сомневающимся привезу запись). Ход с хоругвями, обносящий плащаницу вокруг храма, сопровождается так полюбившимся мне таландо, наигрывающем «ритм воскресения» (тут «ритм погребения» – тот же). На прокимне перед Евангелием (где у нас переоблачение, которое здесь перед началом Вечерни) и в конце крестного хода всех кропят из серебряных чайничков благовониями. Священник проходит по всему храму и горстями рассыпает на всех лавровые листья: победа! (Над смертью). Победители – все имеющие часть во Христе.

И что ещё приятно удивляет после России: при выходе и входе крестного хода эти победители смерти не пихаются, не бегут никуда, не работают локтями. В общем, никакой ревности особой не проявляют. Вот то ли дело у нас! Однажды на патриаршей службе моему знакомому толпа пару рёбер сломала: от великой любви к святейшему! Вот это я понимаю, это усердие. А тут все идут тихо-мирно, будто никуда не торопятся, дорогу друг другу уступают: охладела, видать, у греков любовь к святыне. И при этом как-то все успевают.

* * *

Греческая Пасхальная служба плавно вырастает из состояния Великой Субботы, которая так и называется: «начало Воскресения». Строго говоря, в богослужебном смысле (по типику) эти два дня слиты воедино, без четкой границы: самый момент восстания из гроба произошел без непосредственных свидетелей (те, что присутствовали – были ослеплены светом, а позже согласились «забыть»). У нас – две контрастные службы – (по распевам, темпу, динамике, по всему!) – и граница строго проходит между субботой и воскресеньем. В греческом исполнении (тексты те же) границу, если уж проводить, то скорее где-то между настроением пятницы и субботы. Хотя уже к концу пятничной службы («свершилось!») боль креста разрешается в покой прекращения и борений, и боли. Смерть в данном случае – уже победа: Христос во гробе лишь плотью, душой в аду – но разрушая его, как Бог, Своим присутствием, но в то же время и в раю, вводя туда «разбойника», и на Престоле Отчем – куда вскоре Он взойдет и со Своим воскресшим человеческим телом. Покой, дивный мир Христов, упокоение Великой Субботы уже носит в себе радость Воскресения.

 Это интересный, кстати, момент. Проясняющий, возможно, и нечто в национальных характерах. Единство, целостность, неразрывность греческого и – фрагментарность, дискретность, а отсюда и напряженный мистицизм нашего религиозного мышления.

Полунощницу начинают с четверть второго ночи. Наша пресловутая установка «обязательно в полночь» абсолютно ни на чём не основана. Кроме, конечно же, традиционно российского «чтоб повсюду одинаково». Но одинаково хорошо не бывает, бывает одинаково плохо. Или же всё равно получается неодинаково, потому что кто-то умудряется отслужить всё за пару часов, а кто-то растягивает на все двенадцать. (Еще одно свойство русской души, упомянутое отцом Серапионом: «как свойственно молодости, русские постоянно впадают в крайности».)

Итак, с половины второго до шести поётся Пасхальная служба. Замечательная! Другая, совсем другая, чем наша. «Лучше» и «хуже» это дело привычки, а объективно просто совсем иная. По тону, ритму, способу исполнения. Канон поётся на такой же распев первого гласа, какой использовался Постом. То есть, если не видеть и не понимать слов, то просто на слух, как у нас, пасхальную службу не отличишь. То и дело над головами раскручивается четырехметровое в диаметре паникадило с ярко горящими восковыми свечами. На чтении Златоуста вдруг весь храм, поднимая над головой свечи (они тут огромные и выдаются каждому при входе бесплатно), громко припевает какой-то рефрен. (Кажется, «ад огорчися» и «воскресе Христос», но о первом надо еще уточнить.) Нет «затянутых» мест. К примеру, Евангелие на разных языках будет читаться на воскресной вечерне, а не ночью, когда и без того впечатлений достаточно. Патриаршее послание читается и вовсе вне храма. Днём, поспав, собираются на лужайке, ставят скамьи, и – сперва, как в частушке, развлекательная часть: каждый (человек полтораста!) подходит к Герондиссе и к отцу Серапиону и со смехом to crack eggs: чьё красное пасхальное яйцо пробьет другое, тот и «победил». С одинаковым энтузиазмом участвуют пожилые монахини и трёхлетние дети. Мое яйцо раскололо игуменское – схимницы и гости со смехом закричали: «О-о, русские сильны духом!» И вот, когда образуется куча расколотых яиц, которые предлагается тут же и есть (на столе стоят солонки и перец), тогда зачитывают послание Патриарха. Если мне верно переводили, в нем совершенно ничего не было сказано «о социальной, миссионерской и учительной деятельности церкви», как и о её «достижениях в работе с молодёжью». Может быть, конечно, мой переводчик (на этот раз это была студентка-филолог из Англии) сокрыла от меня сию важную информацию?

Весь день слышен то колокольный звон, то било – как и у нас, в этот день к звонарным орудиям допускаются все, кому не лень.

Пасхальный тропарь на службах пелся на трёх языках: греческом, арабском и русском. Арабский – ради сирийских послушниц, русский я узнала лишь после того как меня спросили: «Вы заметили, что сестры поют по-русски? Специально для Вас!»


Sister Nina GREECE. JUST MPRESSIONS 11
Апр. 13, 2007 | 05:52 pm

Фрагмент 26.

После патриаршего послания (на столе еще цуреки* и проч.) сидящий в первом ряду старичок, жестикулируя, начал рассказывать что-то из своего прошлого: как приехали в Грецию из Малой Азии, есть было нечего, кормились рыбной ловлей… Дальше мои Британские переводчицы приуныли и только периодически поясняли: it is something about fishing. Впрочем, это было понятно и по активной жестикуляции старичка: во-от как он рыбу-то тянет! Когда мимо проходила знающая английский сестра, они спросили её, дескать, может мы недоучились, греческий не понимаем? «Ой, говорит, мы тоже никто ничего не понимаем! Это диалект вперемежку с названиями разных рыболовных снастей».

- А какое это имеет отношение к этому gathering? (=к тому, что мы тут собрались)

- А никакого. Просто жалко старичка. Он вначале очень злился на нас, когда его дочь ушла в монастырь, а теперь вот примирился и даже полюбил сюда приезжать. Ну, пусть поговорит.

Всё это время (чуть не полчаса!) Герондисса и отец Серапион смотрели на старичка внимательно и улыбались. Чутко угадывали, когда кивать. В завершение батюшка сказал:

- Вот, теперь мы имеем некоторое представление о том, чем апостолы занимались, прежде чем Господь их призвал.

Старичок сиял от счастья. 

*Цуреки – это куличи, только с ними не носится тут никто как с какой-то супер-святыней, не освящают их особым чином, а просто едят как традиционные пасхальные вкусности. Каждому при христосовании Герондисса вручает по такой красиво упакованной булочке – и вот я сижу попиваю с нею свой вечерний чаёк. В тесте много сдобы и пряностей, кардамон всякий, орехи.

* * *

А ОГОНЬ у нас был настоящий! Тот самый, который в Великую Субботу сходит на Гроб Господень. В аэропорт съездили и встретили самолет, привезший его из Иерусалима. От него зажигались свечи, с которыми стояли на службе, и он будет гореть в лампадах весь год.

Благодаря «раздаче» этого огня, ОЧЕНЬ красиво самое начало пасхальной службы. (Еще один пример большей наглядности здешнего богослужения.) Сперва в храме совершенно темно: пришли ко гробу. Алтарь открыт: камень от гроба отвален. Из него выходит священник с горящей свечой и все перенимают у него огонь – через минуту в храме совершенно светло, хотя не горит ни одной лампы. Свет воскресения, Нетварный Свет Христов просвещает всех.

Со свечами стоят всю службу, идут в трапезную и потом по домам. На вечерне опять зажигают свечи (опять от алтарного огня). При каждом «Воистину воскресе» их поднимают над головой. Вся служба, кроме текста и музыки, ещё и динамика света.

(Однако, россиянам она вряд ли понравится. Все любят привычное. Византийская музыка, столь отличная как от трогательного ля-фа-ре, так и от приплясывающего мажора, не покажется им достаточно выразительной.)

Фрагмент 27. 

Светлый понедельник. Продолжение Пасхи. Первые три дня – причащаются все. Понедельник и вторник особое благословение пасхи (попросту растянутый первый день праздника) – без поста, остальные дни (для желающих причащаться) вечером еда постная (днём праздничная).

Сегодня мне дали в руки одно их шести таландо и мы пошли на кладбище – христосоваться с ушедшими. Когда дерево звенит в руке, кажется, становишься с ним одним «инструментом». Оно тяжёлое, этакое байдарочное весло, но при этом его нельзя сильно сжимать: резонансу ради. Ритм одинарного праздничного била: То – ТА – лан-до, то – ТА – лан-до, то – ТА – то – ТА – то – ТА – лан-до… 

Есть еще ритм постовой: … …

А уж двойное таландо – это высший пилотаж, это мне пока не давали. Отличается молоточком о двух головах на развилке, которым бьёшь по доске с обеих сторон простым колебанием кисти. Дает удивительный, звонкий, но не громкий звук. Воскресение: вторая жизнь.

* * *

Вечером прибыли отцы-братья: монахи из Симонопетра. Человек пятнадцать. Кроме греков, два американца, один русский отец, послушник китаец. Очень милый юноша. Читал всем по-китайски Христос Воскресе из мертвых. Дивная, между прочим, красота: тональные переходы (которые в этом языке несут смысловую нагрузку), мягкость звуков. Ему радостно аплодировали и кричали браво. (Не на службе, конечно). Кто-то предложил записывать китайскую речь византийской нотацией. Игумен шутил: «А что, отцы, сможете вы иссон подобрать к этой мелодии?» (Напоминаю, что это было лишь чтение: просто язык такой.) «Ну, можно попробовать: на одном тоне произносить Чьу-у-у-у!»

Из-за их приезда вечерня началась поздно. Но зато какая! «Свете тихий» пели, встав полукругом при совершении входа, двенадцать афонских иеромонахов. Но главный сюрприз был дальше. Во-первых, читается Евангелие, как и в первый день (о явлении Христа ученикам, сидящим в доме «страха ради иудейска»…) А во-вторых, читалось оно игуменом в Царских вратах двумя порциями, чтобы собравшиеся в центре храма афонцы повторяли его в виде удивительного песнопения на… языке эпохи Гомера!!! Уж где они откопали такой текст* или как его искусственно выстроили – надо будет узнать – но идея мощная. Почему, действительно, чтобы подчеркнуть вселенский характер проповеди о Христе, Евангелие обыкновенно читается на пасхальной службе только на более поздних, по сравнению с исходным для него, языках? Ведь для Бога нет ограничений строго заданным направлением течения времени, Он всё объемлет, и воплощался Он для всех, независимо от того, когда они жили. «Перевод назад», на три тысячи лет от точки написания и на пять тысяч от настоящего момента – это мне понравилось.

Мощное и исполнение. «Музыка», то есть очень сдержанный и строгий, но при этом потрясающий мощью низких слаженных голосов, напев – (написан одним из приехавших иеромонахов, о. Григорием) – звучит в полном согласии с языком Геракла и Одиссея (вернее сказать, с той эпохой, потому что язык тот теперь знают только очень узкие специалисты, а вот эпоху хоть как-то почувствовать всё-таки можно, даже по русскому переводу Илиады.)

(*Позже я об этом спросила. Такими «переложениями» занимались Григорий Богослов и, по его стопам, Никодим Святогорец. Этот текст – последнего. Пояснение для слабо ориентирующихся в древнейшей истории. Язык Нового Завета, т.н. кини, это уже не классический греческий, однако и далеко не современный: пара тысяч лет прошла. Однако Гомер – это еще три тысячи лет до Христа!)

В конце вечерни все пятнадцать отцов встали в ряд, держа в руках привезенные мощевики, а дьяконы сосуды с благовониями, и каждый подошел к святыням. «Дедушка Галактион» и правда, хотя и совсем старенький, а бодрый и приветливый.

И даже на трапезе не торопились. Разошлись по кельям в девять вечера. (В Ормилии это глубокая ночь.)

* * *

Вторник Светлой. Крестный ход (который только в России является непременной частью пасхальных служб) на верх небольшой горы в часовню, где совершается праздничное освящение воды. У каждого из полутора десятка отцов в руках мощевики или иконы. Путь и молебен – два часа.

После трапезы «синаксис» (общение) на открытом воздухе. Афонские и местные отцы (священники соседних деревень все собираются на этот Крестный ход) по очереди брали микрофон и рассказывали что-нибудь благочестиво смешное, пели на разных языках, не всегда хорошо, но всегда с веселой поддержкой публики. Когда начались истории про то, как простецы несомненно уверены, будто в раю все будут говорить по-гречески, Герондисса попросила меня рассказать понравившуюся ей в пересказе Э. байку про бабушку, которая верила, что «Христос до тридцати лет был евреем, а потом крестился в русскую веру». Слаженный хор афонцев хохотал от души. Я добавила, что если бы этой бабушке сказать, что Предтеча, который крестил Христа в Иордане ровно в тридцать лет, или (вот уж вовсе кощунство!) Никола Чудотворец, не были русские, она бы глубоко оскорбилась и не поверила.

Китаец брат Иоасаф. На Афон приехал из Швейцарии. Интересный человек. Поймала его после собрания и попросила повторить Х.В. на китайском: для записи, поскольку на собрании видео не разрешили. Заодно пообщались. Когда он рассказывал о своих родителях, ревностных буддистах (строгость следования которых многочисленным законам и предписаниям, по его словам, превосходит жёсткость иудаизма), я ещё раз поняла, что европейское представление о восточных религиях и их реальное бытие в среде народа отличается примерно так же, как представления той бабушки от настоящей картины истории. Вообще-то, сказал брат Иоасаф, «китайцы не любят говорить о своей религии: это мистерия, тайна, об этом молчат. Я говорю, потому что она уже больше не моя: Христос освободил меня».

Диалог:

- У Вас, отче, цифровая камера?

- Да. Хотите пощёлкать?

- У меня своя есть, но благословили здесь снимать только Вам.

- Ой, да бросьте Вы! Ну, не любит старчик сниматься. Так Вы со спины!

* * *

Начал Геронда так: «Я привез новую частицу мудрости из глубин Афона. Один старый пустынник поведал нам настоящее, позабытое греческое слово для «кофе»: νηφοκοκόζουμο = juice of vigilance beans.» (сок бодрящих зёрен).

За трапезой ещё он говорил о:

Life = spiritual life. For we’re fighting. I fight – means I’m resurrected – means I have joy.

Through repentance we’re resurrected.

Monastics are the witnesses of Resurrection. They prove that joy is natural, it’s an every-day thing we must have always with us. If you have no joy you’re not a monastic. Everyone is the reason for joy. We are given the grace to see Christ in each others.

Joyful person is not afraid of death. For Christ is his Life.

Christ saw the earth from heaven, and vice versa.

We see Him on the Cross. Contest between God and man.

If you love you’ll be crucified. True love for sb means crucifixion for everyone else. 

(Переведу позже: пусть это будет пока маленьким упражнением оставшимся в Москве моим ученикам!)

* * *

(A nice misinterpretation:) We can’t see Christ’s Light for it is colourless (άχρομος). Oh, sorry, he said it is above time (άχρονος).

Фрагмент 28.

Геронда говорит, я гляжу на него, на пышные средиземноморские сосны, на лица, слушаю: не столько его, сколько атмосферу, настрой. Информативно, в общем-то, он говорит известные вещи, но мне интересно почувствовать то, что я для себя называю «мерой подлинности»: соответствует ли дух собрания произносимому? Хорошие теории из добронамеренных уст уже всем давно надоели, чай не девятнадцатый век. И вот – радостно мне: как-то подлинно всё, и говорящий, и слушающие. 

А иногда вдруг и мысль новая для меня проглянет… Вот, например. Сестра Просдоки, она очень старательная, и она уверена, что мне важно каждое слово. Поэтому торопится при переводе не упустить ничего. И вот вдруг она изрекает:

- Мы не видим Свет Воскресения, потому что он – бесцветен!

О, думаю, how interesting! Надо же – бесцветен… То есть, вмещает полноту цвета и потому неопределен? Нет, это золотой… (В общем моя мысль начинает работать). Вдруг она стукает себя по коленке и говорит: да не άχρομος, а άχρονος!

А, говорю, тогда понятно. Он – вне времени, и потому воспринимается вне пространства, вне телесного зрения. Потрясает, когда впервые об этом слышишь. И, конечно же, когда видишь!  А теоретически – ничего нового.

Ответы в онлайне:

Поподробней о постриге: сколько ходят в послушницах, есть ли рясофор, поподробней о «келейном предстоянии», кто является инициатором пострига – может ли сестра сама ходатайствовать о постриге или ждет «выслуги лет», пока ее не «представят к награде»?

Понимаю твою, матушка, горечь. А вот если я переведу твой вопрос кому-нибудь из сестер, то придется долго объяснять, что ты имеешь в виду. Печально всё это, и здесь этого просто не поймут: постриг не может быть ни наградой, ни результатом «отбывания срока». Что является единственным принятым здесь принципом для избрания монашества, я уже говорила: несомненное внутреннее призвание жить любовью Христовой. Если нет этого, не стоит и носиться с этим ложным вопросом «то ли брак, то ли монастырь»: это не способ «устроить жизнь». На такие вопросы жизнь сама отвечает. А коль скоро человек уверен, чего он хочет, то постриг совершается – в малую схиму после трёх лет жизни в монастыре, в великую – после ещё пяти. Это ориентировочная схема, которая может меняться в зависимости от возраста, устроения, внутренней жизни. Некоторые живут в послушниках, без всякого рясофора (просто чтобы не связывать себя ничем) ровно столько, сколько им нужно, чтобы понять себя. Хоть десять лет! Потом могут уйти в мир и это не будет движением вспять. Сестре Филарети дали великую схиму быстро, «потому что было совершенно ясно, чего она хочет».

Рясофор в принципе есть на Афоне, тут – только теоретически. Практически – человек двадцать послушниц в мирском (вот они иногда меняются: уезжают, приезжают), около ста схимниц и одна малосхимница, моя Э.: потому что ещё маленькая.

Есть ли «неусыпаемая псалтирь»?

Мне ответили так: «Неусыпаемая молитва всю ночь – это всегда: потому что половина сестёр молятся четыре часа до полуночи, и половина – после.» А Псалтирь так специально, как у нас, не читают. И записки коллективно тоже не читают. Читают на келейном своем правиле, в которое входит и чтение псалмов. Однако лучшей молитвой за других считается – сердечно просить за них, проходя (с поклонами или без) Иисусову молитву. Если болит о ком сердце – пройди за него лишние чётки, принеси это болезнование Богу.

Много ли в Греции подобных монастырей (по складу) или он уникален?

Ормилия, конечно же, уникальна уже хотя бы потому, что это подворье Афона. В епархиальных монастырях многое по-другому, да и к миру они поближе. К примеру, тут присутствовать на ночных службах, могут только те, кто приглашен и оставлен в архондарике на ночлег: человек двадцать. Остальные в большие праздники приезжают на машинах, но при этом монастырь вновь закрывается в середине дня и внутри опять не остаётся никого кроме сестёр. Нигде больше нет такой тесной связи с афонцами (многие из которых – братья, отцы или сыновья здешних сестёр).

Но это отнюдь не значит, что прочие монастыри похожи на наши. В том, где я уже общалась с сёстрами, тоже замечательный Геронда и добрые принципы и дух (это не только мое впечатление, но и отзыв Э.) здоровый. И устроен он был, хотя и епархиальный, тоже не «сверху», а собравшимися тут и выбравшими себе игуменью сёстрами.

Это другие люди, подобравшиеся друг к другу, полюбившие настроение именно этого старца (там – Паисий, здесь – Эмилиан: разные люди, хотя оба Христовы) и как-то воплощающие это особое настроение. Почитать того и другого – станет понятно, о чем я.

Но нет сомнения, что обе обители – спасительны для тех, кто в них прижился.

Мне ближе Ормилия. Она как-то смелее, дерзновеннее. Там атмосфера тоже добрая, ненапряжённая, но облик другой: одни эти платки, оставляющие лишь глаза, чего стоят.

Конечно, я ещё мало знаю, и другие монастыри мне уже так хорошо не узнать. Однако у меня впереди две недели, и даже Герондисса полагает, что не стоит сидеть до конца визы на одном месте. Специально учинили пожилую сестру, ведающую «связями с миром» и потому знающую особенности дорог и маршруты, показать мне на карте, куда стоит поехать.

* * *

Вообще, я думаю, если обитель жива – то она уникальна.

Нельзя «повторить» чей-то опыт. Даже «перенять дух» нельзя просто одним тем, что тебе он понравился. Нужно очень многое. И нужно уметь различать главное и второстепенное, начала, на которых строить, и их производные. Эти начала, принципы – можно усвоить, сделать своими. И – не бояться, если на них естественно вырастет что-то новое.

«Повторить» можно только форму, но она при этом – исчезнет!

Потому что только крайняя материалистичность нашего сознания этак легко и беззастенчиво  разделяет «форму» и «содержание», предполагая, будто они могут существовать одно без другого. Но разрыв их есть смерть, в жизни не может быть формы, отделенной от своего содержания. Это ярко оказалось высвечено невольным сопоставлением греческого и английского для строчки из Lamentations:  Камо зайде доброта Твоя, Сыне Мой?

Whither has departed the beauty of Thy form?

Πού τό κάλλος έδυ τής μορφής Σου; (указ. параллельный сборник, с. 341)

То есть ФОРМА лишённая содержания НЕВОЗМОЖНА!

* * *          

Христос Воскресе!

Sister Nina GREECE. JUST MPRESSIONS

Май. 7, 2007 | 03:59 pm

ПОСЛЕДНИЕ ДВЕ НЕДЕЛИ ПО ГРЕЦИИ

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. Свободная Греция.

"Ну что, радуетесь, что уезжаете от нас? - искренне веселилась Герондисса, когда в последний вечер перед отъездом увидела меня на службе.

А у меня - врожденное неумение живо общаться на службе, тем паче на незнакомом языке. Поэтому я лишь ответила, что "я радуюсь тут непрестанно!" Что сущая правда. Хотя правда также и то, что я радуюсь тому, что уезжаю. Об этом я имела возможность сказать после службы через мою чудную Эммануэлию, будучи приглашена для saying goodbye. Говорю:

- Я очень Вам благодарна! Вы даже не представляете как. А когда Вы надо мной во время службы смеялись, Вы тоже были отчасти правы. Потому что есть предел тому, что можно воспринять будучи гостем. И вот - я чувствую, что он для меня достигнут. И я действительно, рада, что еду, и что увижу и другую Грецию.

- Да, и это весьма правильно. Жаль, что мы не можем послать с Вами двух сестер сопровождать Вас. 

- Действительно. А может, всё-таки можете?

- Нет, другие обидятся. Нельзя. Вот приезжайте на подольше зимой, тогда мы всё организуем. А пока+ Сейчас мы позвоним на Патмос и доброй леди в Афинах, Вы не поедете одна в машине, а возьмёте сразу же поезд на юг+ Ну и т.д.

Сижу я и думаю: вот борются во мне сейчас - жадность и жажда самостоятельности. Что победит? Но помалкиваю. То есть побеждает жадность: пусть, дескать, добрая леди меня сопровождает, зато за гостиницы не платить+ И что вы думаете? Не дозвонились доброй леди! Слава Тебе, Господи, слава Тебе!

Кстати, вот что понравилось мне. В день отъезда моя чудная переводчица и говорит мне: "Ну что, как Вы решили?" И - в точности повторяет мне мои собственные соображения. Дескать, не связывает Вас ничем рассуждение Герондиссы. Она беспокоилась, чтобы Вы не устали. А Вы уж смотрите сами, как лучше. Всё равно доброй леди не дозвонились. 

(Ср. российский вариант: "чуть Матушку ослушаешься - обязательно ногу сломаешь!" Бывает, конечно, и такое. А бывает, и послушавшись ломают. Кто ногу, кто шею, кто - совесть+)

* * *

А мне моя совесть подсказывает, что оставшиеся дни - вообще НИКАКИХ планов не строить! А просто: "как благословите!" и будет то, что надо. Я правда не знаю, куда дальше поеду. Потому что в процессе построения планов выяснилось, что есть - северная Греция и в ней куча всего. Есть - южная Греция и в ней куча всего. Есть еще острова+ И есть - "сколько у Вас с собой денег, если не секрет? Чтобы можно было адекватно Вам что-то советовать" - оказывается, не так уж и много, т.е. вовсе недостаточно (как и времени), чтобы всё это успеть.

Поэтому - да и по сути - просто "Господи, не Ты ли во всём?!" 

СЕВЕРНАЯ ГРЕЦИЯ.

Еще раз подчеркну, что здесь "фотографии" бытия, а не его описание. То есть фрагменты, штрихи, отрывочные зарисовки. Не пересказ событий, не отчёт путешественника, и уж заведомо не пресловутая объективная реальность.

1.

Салоники. Университетский кампус, огромная территория со множеством факультетов. Неподалеку был небольшой домик, подаренный его хозяйкой перед смертью братству Сотирос. Весь объем первичного строения - три небольшие комнатки (это минимум: спальня, гостиная, комната для молитвы) теперь сохранён внутри пятиэтажного современного block-of-flats и демонстрируется гостям в память о благодетельнице, сама же пятиэтажка служит помещением для интерната для студенток из благочестивых семей. 260 € в месяц - комната (не всегда отдельная), трехразовое питание, общая молитва утром и вечером, строгая госпожа, преданная своему делу.

Многим нравится настолько, что они остаются и по завершении учебы работать в сестричестве. (Для сравнения: в Салониках нетрудно снять однокомнатную квартирку за 200 € плюс ком.услуги.) Сестричество делится на благотворительный, миссионерский, медицинский и еще какие-то отделы, в каждом из которых по нескольку сот человек. Делают они много, тут и работа с детьми, и разные кружки. 

Кое-кто живет в интернате просто так. Нечего платить, а учиться хочется+

 2.

Меня тоже пустили ночевать, пока я в Салониках. "О, Ваша плата - молитва!" (Записали свои имена.)  По вечерам, несмотря на то, что я вежливо уклоняюсь от ужина (который в десять, поскольку до этого могут идти занятия), я слышу всё! Пятьдесят девчонок - это очень громко! Опять все смеются хором, значит - госпожа что-то сказала "в шутку". В чем шутка заключалась, обыкновенно не ясно, просто все радуются, что она улыбнулась. У нее клетчатый серый костюм, громкий и нераздельный с твердой улыбкой голос, глубокая уверенность в значимости своего дела. Словом, все атрибуты прирожденного воспитателя.

Интернет включается только с ее разрешения и выключается по первому требованию.

Мне было позволено сидеть в почте сколько угодно и даже после отбоя, на что моя спутница прошептала: "это чудо! Вам явно Бог помогает!"

Но вот что удивило меня: похоже тут нет той "двойной жизни", что непременно выходит из наших попыток организовать общие жительства с православным уклоном. Девятнадцатый век? Не знаю. Не понимаю пока.

3.

Не сразу я привыкла к тому, что для того, чтобы выйти на улицу нужно идти по лестнице ВВЕРХ, хотя в окно комнаты заглядывает листва высокого дерева+ Неевклидово пространство какое-то! Только увидев дом снаружи, я поняла, что это специфика крутых склонов. Ну представьте: наслаждаешься пейзажем с высоты метров пяти, затем ПОДНИМАЕШЬСЯ два этажа вверх и выходишь на улицу. Крыша может поехать!

На крышу-террасу, кстати, можно поехать на лифте (странно, что не вниз!) и полюбоваться видами на море и на огромную университетскую территорию. 

4.

Полдня заняло посещение разных храмов, один лучше другого, и это еще не все. Многие из них днём открыты и люди заходят просто посидеть-подумать в молчании. В Агиу Димитриа есть, оказалось, еще нижний, древнейший храм.

Афонский Центр в Салониках. Выставка фотографа-профессионала, родившегося еще в середине 19 в., посетившего Афон в послевоенные годы. Еще тот, "старый" Афон. Ностальгия по нему, которую можно услышать в воспоминаниях старых монахов - не романтичесая печаль по "детству". Что-то особое есть в этих полу-развалившихся стенах, какая-то глубокая тишина. Как в старинной иконе.

5.

Архитектурный музей, имитирующий самой своей архитектурой средневековый византийский дом. Кто знает, что это такое, тот понимает. Это - маленькое государство со своими законами, правителями, рабами. С границами внутри дома, непереходимыми никогдаже. Большое впечатление. Не само по себе, а при размышлении о стенах вообще. И о структуре жизни, ограниченной стенами. Но по сравнению в музеем в Виргине - ничего особенного.

6.

Виргина. Городок (или деревня? тут не поймешь!) недалеко от Верии, крупного областного центра.

Великолепно сделанный музей-курган, прямо на месте раскопок захоронений Македонской династии. Во всех залах не то что полумрак - просто темно, только экспонаты (от отдельных бисеринок до громадных надгробных домов-усыпальниц) и поясняющие надписи очень грамотно высвечены мягким светом неоновых ламп. Т.о. "зал" как таковой не воспринимается вовсе, а просто идёшь в чёрном "пространстве земли" вокруг реальных мест находок, которые защищены от разрушения прозрачнейшими, вовсе невидимыми глазу стеклянными камерами. Путешествие в царстве смерти+ Прекрасен английский сопроводительного текста взятого из книги археолога .. .. . К сожалению, доступные в киоске буклеты содержат другой текст и другой перевод: слабый английский, и уж совсем безобразный русский. Не только у нас издатели экономят на переводчиках. Зря.

7.

Экономить вредно. Вот послушалась я совета "госпожи из девятнадцатого века" и поехала на автобусах. Ну, в Верию, да. В Виргину тоже. Но возле Виргины три монастыря, два женских и мужской. Возле - на карте, а в реале - что? Такси. С включенным счетчиком, пока ты бежишь к святыням. Что может быть нелепей? Вот и никакой экономии по сравнению с тем, чтобы взять "самоход" напрокат.

Монастырь скити Виргина.  Пещера Григория Паламы видна с площадки другой пещеры, с маленьким алтарем в честь преп. Дионисия Олимпского, и кажется недоступной. Во второй пещерке вспышка выхватила белые черепа и два небольших ящика с костями почивших тут за эти годы монахов.

Птица тут живёт-поживает почти со времени открытия. Да нет, не с того, как Палама сюда с учениками пришел, а как у нас, вторичного открытия после запустения: птице десять лет. Птица павлин, Наполеоном зовут. Свободно гуляет и в ограде, и вне, в отличие от прочей братии.

8.

Поправив ошибку на следующий день, взяли маленький Киа Пиканто (самый дешевый в прокате, вместе с Матисом) на сутки и - на Олимп. Домчались до Олимпа за час. Город Дион, музеи, раскопки древнего города. Театр, для которого писал Еврипид. Звучит серьезно, на деле ни музей, ни сам театр впечатления не произвели. (Или это после Виргинского Кургана другие музейные экзерцизы меркнут?) Огромный парк на месте раскопок. Нужно часа два, чтобы не бегать бегом между главным зевсовым жертвенником и еврипидовым театром. Это тем бессмысленнее, что сам по себе огромный парк прекрасен.

Чистейшая горная вода в затянутом смиренной ряской пруду: царство доверчивых и забавных ондатр. Пасущиеся на травке мокрые симпатичные крысы и беззаботные туристы проявляют друг к другу искренний интерес. 

Но все же на гору и к пещере преп. Дионисия нужно ехать с утра, минуя музеи. Это удивительное, окутывающее тишиной место. Особенно - старый, заброшенный монастырь и дорога к пещере. Как ни уговаривали меня спешить, чтобы успеть вернуться до закрытия нового монастыря, я ни в какую. И, слава Богу, успели, но лишь потому, что его вовремя не закрыли. Уезжали мы с горы позже всех и вернулись в "новый" монастырь в точности, когда солнце садилось. 

9. Письмо из афинского поезда.

Сегодня была на Олимпе у преп. Дионисия в пещере. Оттуда не хочется уходить, вся эта местность, "запечатанная" его молитвой, воздух наполненный тишиной+ Особенно его ЗАБРОШЕННЫЙ монастырь, разрушающийся, ветшающий, хотя на нем и прибита табличка типа "охраняется государством" (совсем как у нас).  Особенно - долгий путь к пещере, вдоль горной реки с шумными порогами. Особенно - молчание и красота этих ПУСТЫННЫХ мест. Вот эта атмосфера УХОДА в МОЛЧАНИЕ, когда питаешься ощущением Бога во всем. Не это ли было для нас главным тогда, в конце восьмидесятых, в только что отданных нам развалинах? И не это ли потерялось в процессе массированного "восстановления"?

 И вот - его "новый", НЕ заброшенный монастырь: он прекрасен, хорошо налажен, строг. Видела двух отцов, славных и добрых. Четкий устав, уединенность, простота. Да. Но - всё же из него не жаль уезжать. Из пещеры и от окружающих ее водопадов - жаль, а отсюда нет.

Вот только что тронулся поезд. Уж точно милость Божия, что всё так складно: машину не расколотили и полька Наташа утром без меня ее вернёт, на поезд не опоздала.

О, а какое собрание мощей в "Новом Дионисии"!!! Окованные серебром черепа Григория Богослова и ещё множества древних святых мужей тут лежат большим полукругом в специальной комнате. Нам открыли ее, хотя час был уже поздний (с горы мы уезжали в сумерках, самыми последними.) Ночной поезд в Афины. Взяла самый дешёвый билет (из лежачих) и сразу же это почувствовала на атмосфере. Из шести предполагаемых в купе полок заняты три, единственный разговорный язык - русский. И знаете, скучноватый такой русский, небогатый и слегка хамоватый. Хорошо, можно уйти с головой в письмо.

10. Продолжение.

(Продолжаю на следующий день, из афинской квартиры. На балконе площадью этак 4 на 12 сидит голубь и оглушает окрестности воркованием. Правда, они тут какие-то громкие!) Добрая леди меня встретила. Жаль, что она по-английски едва строит примитивные фразы (как и я по-гречески), отчего наше общение делается еще более убого. Однако в любом случае оно было бы "на разных языках". 

"Вы знаете, каждый день я обязательно иду в храм. Обязательно. Он прямо возле моего дома. Я специально ушла с работы, чтобы быть в храме." Мы поставили чемоданы и успели на литургию. После которой обязательная "чашечка кофе" в церковном доме во главе с настоятелем. За кофе он (добрый пожилой монах из Симонопетра, это подворье) читает Жития святых. Сегодня, на удивление, тут служили нашей московской Матронушке и читали о ней. Я почти всё понимала и даже кое-что добавила (поскольку спросили, разумеется). Прихожане (человек 15, будний день) громко восклицали "По! По! По!" (Это междометье, выражающее сожаление и удивление) и качали головами. Особенно мужчины в пиджаках и при галстуках. Какая-то дама смахнула слезу.

Затейно на первый день. Но ежедневно вот так сидеть+ Машину леди ведет как и положено леди. Коробка автоматическая, так что она только жмёт газ и тормоз и отчаянно вертит рулем, наклонившись вперед и переключая кнопки магнитолы. Повернув направо, тут же, без мигалки, оказывается в левом ряду, а потом, передумав, тычет на светофоре пальцем в стекло, чтобы водитель справа уступил ей дорогу. И - уступают!!

"А как Вы творите Иисусову молитву? Вместе с дыханием?"

"В Акрополь? Нет, Вы хотите в Акрополь?! Хм. Я была там в детстве+"

"А кто же будет сопровождать Вас на Патмос? Как никто? Я могла бы поехать, но ненадолго+"

И т.д. и т.п+  Господи мой, ну позволь я поеду на Патмос сама. И - наподольше!!!

11.

Вообще, тут встречаются мне персонажи из старой английской классики. Чопорные госпожи в толстых очках и скучных костюмах. Платка нет, но есть седая коса, подчеркивающая бесстрастие викторианского толка. "Мы так рады Вас встретить. Если, конечно, Вы соответствуете представлениям нашей покойной тетушки." Юмор отсутствует. Благочестие во всем+ Я бы предпочла юмор.

Наш параллельный типаж иной, с заметной пролетарской окраской.

12.

Мне кажется, когда нет опыта внутренней тишины как сути и наполнения православия, тогда нужны эти костюмы и косы. Для кого-то это прекрасно. Печально только, что этот типаж зачастую сходит за символ христианской религиозности.

Мне кажется, православие должно научиться хранить предстояние Богу (вкус вот к той тишине, что в горных пещерах) без этих вычурностей. Видела я византийский дом (и даже в нем была: археологический музей в Салониках построен по его принципу.) Жёсткий квадрат высокой стены, за которые женщина не выходит почти никогда, отгороженная внутренняя часть дома, расписанный по квадратикам быт и ритм жизни. Имя ему - РЕГЛАМЕНТ.

Я не говорю о том, каково это было тогда, этого мы не можем представить. Но если миряне начнут воспроизводить это сейчас - каково? Монахи же почему-то уверены, что устройство жизни должно остаться тем, какое было налажено в средневековье+ 13.

На вечерне (будний день) около десятка мужчин среднего возраста и столько же женщин (все держатся своей половины храма, так что легко посчитать). За аналогием с книгами и византийскими нотами - четыре милых старичка из мирян. Один читает, один поёт (не очень внятно, будто напевает у себя дома), двое мощно держат иссон. Они милые, маленького роста, с очень добрыми лицами, один из них подошел ко мне и быстро и продолжительно говорил что-то по-гречески. Я поняла только, что надо молиться за Дионисиоса, Панагиотиса и Йоргоса (Георгия). Наверное, это их так зовут.

Афины, даже недалеко от центра (с крыльца подворья Симонопетра виден вдали Акрополь) зеленый и нешумный город. Красивые парки, по которым леди гуляет почти бегом. Ровно час. Вчера я часа четыре лазила по крутым горным тропкам - меньше устала. Многое зависит от принятия ситуации+

14.

ЭГИНА. Добрая леди возила меня на Эгину. Ее подруга сопровождала нас. Она хорошо говорит по-французски. (Что мне с того?) Правда, повсюду можно объясниться по-английски. Даже в маленьких монастырьках (у святителя НЕКТАРИЯ пятнадцать сейчас сестер) сразу же нашлась молодая сестра бегло осуществившая перевод моего общения с их добродушной, совсем пожилой игуменией. Она простая, очень благодушная, полная, круглолицая - ну совсем не страшная! (Смейтесь, сёстры российские, смейтесь. Я всё честно рассказываю, а вы не верите!) Норовит первой наклониться и поцеловать руку. Тут все так норовят. А надо ловко так уворачиваться, или протягивая руку для приветствия, хлопать по ладошке и одергивать. Герондиссу, правда, не хлопнешь, и пока ты её руку целуешь, она твою тоже успеет. В общем, беда.

Так вот, в результате, только с леди нам затруднительно объясняться. И весь день я просто бегала за ней, и служила балластом в избираемом ею транспорте - у меня хорошо получалось. Денег платить мне нигде не позволили. На Эгине взяли авто (30 €) и благочестивейшая подруга леди - рванула. Кажется, я начинаю понимать, что значит "блондинка за рулем". Несколько раз (я сидела справа) рядом со мной взвизгивали тормоза какого-нибудь аккуратного (слава Богу! говорят, это здесь редкость) водителя, спокойно идущего по основной трассе, ледина подруга говорила "сигноми!" ("извините!") и ничуть не смущаясь продолжала уверенный путь наперерез.

Были у святого мученика Мины ("Вы знаете, кто это? Это чтобы всё быстро находить!") - добрый тихий монастырёк, полно русских книг (в греческом переводе, но есть и на русском), одна сестра долго и живо расспрашивала меня об отце Василии Рослякове. Как-то они тоже пересекались.

Были у преподобного Нектария. Мощи. Комната.* Гробница. Хорошо у него.

*В комнате-музее всё сохранено как было при живом святителе, в том числе огромный шкаф с книгами, в котором мой взгляд упал на десятки томов Большой Французской Энциклопедии старинного издания.

15.

А насчёт "чтобы всё находить" - посмеялась я про себя, конечно, а потом и подумала: причём тут, собственно, утилитарность? Разве нет у меня в невещественном плане того, что действительно потеряно и что не на шутку стоило бы поискать?

Яко оставил еси первую любовь твою+  Надеюсь на Патмосе посидеть почитать Богослова!

16.

Вспомнился мне сегодня маленький эпизод давней давности. Году в девяностом довелось мне быть псаломщицей в заброшенной мордовской деревне. В первый день стою я на клиросе (а он в том храме был высокий, как палуба) и смотрю на собравшихся в храм - а они на меня. Лица большие, нахмуренные, тюрбаны эти их мордовские, всё серьёзно. Ни улыбки, глядят исподлобья, мол, ишь тоже, барынька заявилась. (Так, то есть, кажется мне.) О, думаю, как же мне с ними налаживать пение+  И вдруг одно из этих "непроницаемых" лиц улыбается и поворачивается к соседке: "Слышь, Мань! Да ты не бось, дай ей варенье-то, что припасла-то, не бось! А то вона ведь как: мы стоим её боимся, а она - нас!" И тут второе лицо заулыбалось, за ним третье+ В общем, очень подружились мы вскоре.

Так вот, сегодня мы с леди пили цикурдью. Потому что устали в поездке. Вы знаете, что такое цикурдья? Типа чачи. Как водка, но крепче. Всего-то по три маленьких рюмочки, и вдруг - она стала говорить по-английски, я - понимать по-гречески, дело пошло. Леди, может быть, не такая уж и замороженная, а просто боялась меня: духовное всё же лицо! Даже оказалось, что на именины дочки они идут на "Илектру" (кстати об Еврипиде), что это целое событие, и что билеты надо было брать за два месяца. Вообще, вот говорят, "греки хитрые", а мне кажется, они в большей степени дети, чем мы: больше верят газетам, в простоте воспринимают выступления политиков+ И тоже подчас стараются "соответствовать".

17. 

Потрясяющий всё-таки город Афины. Ареопаг этот. Всё же разная это психология, разное самоощущение: если твоя видимая глазами история уходит на три тысячи лет назад или - на одну. (У американцев вон вообще, и на четыреста лет нет разбега).

Греков, правда, впечатляют размеры. "О! Россия ещё будет богаче Греции! Какая площадь! Какие ресурсы! и бедствовать? Да вы что? Просто должно пройти время после этого ужасного коммунизма, и Россия будет великой и богатой! Вам только нужен хороший правитель." Очень верят, что Путин такой+ "Он часто приезжает на Афон! Он очень религиозен!"

Уже не от первых людей я здесь это слышу. В России я знаю лишь одну даму, старую генеральшу, которая настолько оптимистична+ Квартира моих гостеприимных хозяев - в районе Вирона  - в честь Байрона, который тут жил. На полках стоят Толстой, Достоевский, Пушкин на греческом.

18.

Три дня на Патмосе!!! Три восклицательных знака. Совершенно иной мир. Мир, ВСЕ дороги которого можно проехать за два дня (потом они начинают часто повторяться). Авто, которое взяли на сутки, нам позволили использовать почти двое а потом попросту бросить на парковке с ключами - потому что наш корабль отходил ночью, когда контора закрыта: машины угонять некуда. Дома не запирают, автомобили оставляют с открытыми окнами: воровства нет. Смешно, конечно, но это удивило нас  больше всего. Я заметила сразу, что самым удивительным мне всё время кажется то, что должно быть естественным.

А о духовном - да, это совершенно особое место! На скалистом пятачке среди моря около четырехсот часовен. Даже на одиноко торчащем из воды метрах в ста от берега каменном островке. В пещере Откровения можно просто побыть (после восьми - девяти, как успеет сторож, и до часу дня) сколько угодно. Писать об этом бесполезно. Странно, что не все ощущают эту тишину.

Монастырь Евангелизму. "Из России? Нет нам никто не звонил, но это хорошо, что вы приехали." Дали нам комнату в архондарике и - полную свободу!

- Что посмотреть тут? Ну, вот, пещеру, конечно. А так ничего особенного+ Вышли и пошли пешком в город. Да это же старинный, без каких-либо "новых районов" Иерусалим! Белые домики лепятся друг к другу в такой причудливой конфигурации, что опытные архитекторы сюда приезжают учиться. Почти любой ракурс, любой поворот улочки (для авто узкой, только мотороллер), дверь, окно - восхищает! (И еще раз: представьте такие пустынные изгибы улиц, населенные "нашими" - чувство покоя и безопасности сразу исчезнет.)

- Да как же Вы сказали, что "ничего особенного"?

- А, да, все говорят удивительно. А мы привыкли.

Матушка Христонимфи , сестра Игнатия, сёстры+ Приветливость, простота, тишина. Кажется, будто монастырек маленький. Оказалось шестьдесят сестёр. Как и положено, есть внутренняя часть обители, со своим храмом, которая ВСЕГДА закрыта. На службу пускают, если заранее договоришься, чтобы тебе отперли.

Монастырь-крепость Иоанна Богослова. Послушник Константинос. 

-           Where did you bring your beautiful English from?

-           The New York town. My parents went there when I was a child. Then my brother asked me to help with this monastery, I came and - I never left!

На следующий день встретили того же послушника на мотоцикле в другой части острова. "Поезжайте за мной, покажу кое-что!"  И - экскурс по маленьким храмикам, местам, где крестил местных жителей Иоанн Богослов, и т.д. Без числа

Добавить комментарий

Имя (обязательное)

Тема

Обновить

Отправить

Отменить